От переулка, где живет Шлойме-Довид, до «белого дома» — расстояние немалое. Холодны зимние ночи с их жестокими морозными ветрами и буйными метелями. Самая короткая дорога растягивается на многие версты в этой черной пустыне. Окраины ложатся спать рано — не для того ли, чтобы укоротить часы бодрствования.
По дороге домой Пенеку надо о многом спросить Яна: дома ли отец? Не уехал ли он? Не вернулся ли обратно? Нет ли в «доме» гостей?
Если есть гости, Пенеку безразлично, дома отец или уехал. Ему по-прежнему в наказание не шьют платья, а одевают в обноски Фолика. Но Пенек предпочитает носить свой старенький, потертый, замусоленный костюмчик. В таком виде он не может показаться в комнатах, он должен оставаться на кухне. Все же когда отец дома, мальчику легче.
Гости в доме все чужие, приезжие из других городов, все тузы, богачи. Большая разница между ними и «добрыми знакомыми». Эти последние — большей частью толстые, обрюзгшие женщины.
Их холеные лица пахнут душистым мылом, их шеи — выставка жемчугов и двойных подбородков. К их приезду обычно вызывают в «дом» Шейндл-важную. При этом строго соблюдается такой порядок. Если хозяева «дома» богаче гостий, то разговор ведет мать, или Шейндл-важная, или даже Фолик с Блюмой, а гостьи помалкивают, жеманно сложив губки, робеют, боятся ляпнуть глупость. Если побогаче гостьи, то беседу ведут они, а Блюма с Фоликом, Шейндл-важная и даже сама мать осторожно и выжидающе молчат.
Как и прислуга на кухне, Пенек испытывает жгучую ненависть к этим посетительницам. Он не выносит сутолоки, вызванной их приездом, ненавидит звон серебряной посуды, извлекаемой из буфета в честь гостий, шуршание шелковых одеял, расстилаемых для этого торжественного случая, запах нафталина, распространяемый одеялами по всем комнатам вплоть до самой кухни. Запах нафталина на долгие годы останется связанным в памяти Пенека с образами богатых людей.
Пенек чувствует себя менее стесненным, когда в дом приезжают деловые люди. Это, конечно, всегда мужчины. Они обычно сидят с отцом в кабинете. Кроме него, они никого не замечают, деловито беседуют, деловито пьют чай и, урвав минуту, здесь же деловито молятся. Если мать, Фолик и Блюма ложатся спать рано, Пенек может украдкой пробраться к отцу в кабинет и, забравшись в уголок, наблюдать гостей, слушать их деловые разговоры и делать свои выводы: «Забавные людишки!»
Первые мысли Пенека при взгляде на этих гостей: «Не люди, а дрожжи какие-то…», «Влюблены в себя так, что противно смотреть на них».
Представление о дрожжах возникло у Пенека, вероятно, потому, что в бесконечных речах этих людей все достигает огромных размеров. По их словам, стоит им только взяться за любое дело, как оно будет расти и подыматься, словно тесто на дрожжах.
Глядя на них, Пенеку чудится, что жадность сверкает голодными огоньками в их глазах, искажает у одного очертания рта, у другого поражает лицевые мускулы — щека его нервно подергивается, словно пытаясь согнать назойливую муху.
Но все это люди так себе, средние. Воротилами и ловкачами Пенек их не считает.
Но раза два за зиму к отцу приезжает Иойнисон, арендатор Верхнепольского сахарного завода, коренастый человек лет за шестьдесят. Весь «дом» ходит тогда на цыпочках. На кухне говорят:
— Сам медведь приехал.
Почтительная робость перед Иойнисоном объясняется тем, что он один из самых богатых людей в округе, гораздо богаче самого Михоела Левина.
Теперь это пергаментно-серый, густо обросший человек с короткой бородкой и тяжелой шапкой волос. Когда-то он был бурым, как медведь в лесу, — отсюда и его прозвище — «медведь».
На кухне о нем судачат:
— Меньше трех дней не проведет…
— Работы хватит теперь на всех с утра до самой ночи. С ног свалишься…
На Иойнисоне неизменный коротенький пиджачок, густая седеющая шевелюра прикрыта маленькой черной шелковой феской, сдвинутой на затылок, на ногах — сафьяновые кавказские сапоги. Говорит он сильно онемеченным еврейским языком, пересыпая свою речь цитатами из библии:
— До этого пункта мы с вами идем вместе. А дальше мне не по дороге. Как это говорится в библии: «И вышел Яков из Вифлеема…»
Кроме нарядного кучера, Иойнисона всегда сопровождает молодой русский слуга. Он часто подает хозяину бутылку воды из находящегося в экипаже чемодана. Сверкающая пузатая бутылка стоит перед Иойнисоном на подносе. Рядом в серебряном подстаканнике — стакан с его вензелем. Кажется, не приди слуга с подносом, Иойнисон забыл бы, что только благодаря этой воде он еще кое-как живет на свете, — до того он погрузился в философскую беседу с хозяином дома.
Левин упрямо и настойчиво возражает…
