И еще вспомнилось ему: с закрытыми глазами лежит отец, хозяин этого завода; губы его шепчут полузабытую главу из талмуда.
Пенека охватила оторопь от этих непонятных уродливых порядков. Много лет спустя эти картины вновь и вновь вставали в памяти Пенека.
В расположенном напротив здании — «подвале» — было очень холодно. В сырости подземелья среди огромных бочек спирта расхаживал в одиночестве «подвальный» Лозер, седой проспиртованный человек, жестокий «питух», никогда, впрочем, не пьяневший. Увидев Пенека, старичок тотчас хватил чарочку: не для удовольствия, понятно, а в честь гостя. После первой чарочки Лозер указал рукой на открытую дверь:
— Погода-то, кажись, сегодня неплохая будет?
Опрокинув вторую, Лозер зажмурил глаза и едва слышно пробурчал:
— Холодная была зима!
Поднимая третью, Лозер взглянул на Пенека и произнес очень внятно:
— Будем здоровы!
Лишь при четвертой чарочке он набожно возвел глаза к-небу и выразил Пенеку пожелание:
— Дай бог выздороветь твоему отцу!
Пятый стаканчик он влил в себя уже без всякого повода, просто для ровного счета. Тут лицо его побагровело, как вареная свекла, под кожей показались синие жилки. Вдруг, закашлявшись, он вытаращил на Пенека налитые кровью смеющиеся глаза и разразился мелким дребезжащим смехом:
— Отец-то твой…
Он как бы умышленно задыхался от кашля и смеха:
— Отец-то твой… умница, не так ли? Делами ворочал! Умнейший человек… А как полегче умереть, не додумался! На это у него ума не хватило…
— На это у него ума не хватило…
Он снова захохотал:
— На дело хватило, а чтоб умереть — ума ни-ни!
Старик попытался пощекотать Пенека под мышками. Пенека охватил страх. Он попятился, отступая от старика к двери, и выбежал на улицу.
Что еще можно осмотреть на винокуренном заводе?
В больших сараях стоят двести откормленных волов. Их откармливают густой бардой; стоят они вплотную друг к другу, — прилечь им негде. Пенек то и дело удивленно оглядывается. Он поражен: неужели и отец, и Шейндл-важная, и ее муж Бериш — отпрыск царя Давида — совсем не брезгливы? Как им не противно? Они ведь простые мясники. Что ж они так важничают? Вся разница в том, что мясник ведет на убой одну или две головы, они же заготовляют сразу две сотни волов.
Что еще можно осмотреть на винокурне? Нижняя полная губа Пенека опущена: это бывает всегда, когда его озаряет мысль. Губа раздувается, синеет, почти опухает. Глаза Пенека словно впитали в себя солнечный день, хотя на улице хмуро и даже накрапывает дождик. От неожиданно блеснувшей мысли Пенек блаженно пьянеет в любую минуту, даже теперь, когда умирает его отец. Он вспоминает о смертельно больном отце, и ему чудится, словно кто-то непрестанно шепчет ему на ухо: «Вернись немедленно домой! Бить тебя некому!»
Однако раз он уже здесь, его одолевает желание облазить и осмотреть весь двор, весь винокуренный завод.
Под большим, пышущим жаром, чисто выбеленным корпусом зияет в земле открытый ход в сырую, холодную яму. Эта яма напоминает погреб. Свет проникает сюда лишь сквозь открытую дверь да щели в дощатых стенах. Из-под досок течет наружу жирная желто-зеленая зловонная жижа: смесь отбросов винокуренного завода и лошадиных нечистот. Из темной глубины этой ямы доносится резкий запах, фырканье храпящих от усталости лошадей, топот копыт, переплетающийся со звуком детского голоса, беспрестанно понукающего лошадей:
— Но, Дереш! Пошла, Каштанка! Но! Пошел! Пошла! Но!
Понукание повторяется бесконечное множество раз. И просто удивительно, как весело звенит молодой голосок, словно возвещая величайшую радость миру.
Было бы в дыре в десять раз темнее, то и тогда Пенек с первого же взгляда узнал бы хорошо знакомый простой механизм, такой же, как в городке, в больших сенях у Ици-крупчатника, только покрупнее. Просто стыдно, что на заводе все это оборудовано так замысловато.
В самой середине ямы — толстый вращающийся брус; из него, как растопыренные руки, торчат два шеста. В каждый шест впряжено по две лошади. Они ходят по кругу вслепую, с завязанными глазами. От беспрерывного топтания на месте лошади взопрели; сверху на них беспрерывно сочатся капли вонючей жижи. Вращаясь, столб размешивает в огромном чане жидкость, которой где-то наверху охлаждают барду, прежде чем она потечет в скотный сарай. Лошади плетутся, ворочают брус, кнут беспрерывно хлещет.
На одном из шестов сидит босоногий, весь в лохмотьях, украинский мальчик, ровесник Пенека. С кнутом в руке он кружится вместе с лошадьми. Правый глаз у мальчика вытек, темнее ночи, левый — зрячий, светлый, живой, веселый — целый мир ликующей радости. При появлении Пенека мальчик перестал возвещать миру радость своим: «Но, Дереш!» Левый, зрячий, засиял и с любопытством уставился на Пенека, словно вопрошал: «Ты кто будешь — друг или враг?»
