Запоздавшие вечерние сумерки обволокли дом жестянщика. Жестянщик — рыжие брови, рыжая борода, три губы (третья — его толстый язык) — первый оставил работу. Он бросил Боруху отрывисто, как бросают жене:
— Хватит! Довольно!
Борух отложил молоток в сторону, выплюнул заклепки, собрал в одно место разбросанные куски жести, помог внести инструменты в дом и, как всегда к концу работы, почувствовал испарину на всем теле и слабость в суставах, какая бывает у непривычного человека после долгой прогулки верхом.
На истекшей неделе в доме жестянщика перестали зажигать лампу; теперь работали на улице «от зари до зари». Борух уходил каждый вечер ночевать домой. Это он делает с тех пор, как умерла его мать, а отец стал всех пугать беспрерывными потоками речей, никому, впрочем, не вредящих и никого не трогающих.
Борух надел женскую телогрейку — наследство покойной матери. Жена жестянщика отрезала два ломтя черного хлеба.
— На, — сказала она, — уже пасха на носу. Повидло все вышло, и яблочка не достать. Постой, я посыплю хлеб сахарным песком.
Так говорила она ему и вчера. У нее были уже припасены к пасхе и куры, и яйца, и топленое гусиное сало, и прочие яства. Борух сам помогал ей тащить их с базара, но он отнесся к этому равнодушно, как к чужому добру. Ему жалко только отца (Борух всегда отдает ему половину своего ужина) — он будет и сегодня, как малый ребенок, жевать эту детскую еду — хлеб, посыпанный сахаром. В темных сенях жестянщика Борух вспомнил, как вчера вечером отец поддерживал ладонью ломтик хлеба и, словно ребенок, дрожащей рукой ловил падавшие крупинки сахара. От жалости к отцу Борух на минуту задержался в темных сенях. Тут же у него блеснула мысль: он стряхнул на пол сахарный песок с одного ломтика хлеба и растоптал ногами белые крупинки. Топтал с такой яростью, словно наступал на злейшего врага. Теперь он может идти домой, время позднее, темнеет…
На улице из надвигающихся сумерек к нему приближался Пенек. Оба остановились, взглянули, почувствовали: они друг другу чужие. Опять взглянули друг на друга и поняли: встреча может плохо кончиться.
— Я не хотел подходить к тебе, когда там вертелся твой хозяин. Я подождал тебя в сторонке.
В глазах Боруха — немая синева неба.
Пенек:
— Мне уж и ждать надоело.
Борух холодно:
— Кого ж ты ждал? Меня?
У него такой вид, словно он не верит словам Пенека.
— А зачем тебе было меня ждать?
Тишина.
Пенек:
— Мне уж ясно… За зиму ты совсем перестал считать меня своим товарищем…
Борух дважды потянул носом, забыв, что теперь он это делает очень редко.
Пенек:
— Коли так, нам не о чем говорить. Но оставаться в дураках я тоже не желаю. Не думай, пожалуйста, что я пришел напрашиваться. Вот это самое главное. Пожалуйста, не думай.
Борух молчал.
Пенек:
— Я пришел спросить тебя: зачем ты меня искал, когда я был на заводе?
В эту минуту Пенек явственно ощутил в себе то чувство, которое он унес с собой с завода: чувство внезапно возмужавшего и поумневшего человека.
— Об этом я и пришел спросить тебя: зачем ты меня искал?
Борух:
— Скажем так — искал тебя… Ну и что же из этого? Что было, то прошло и быльем поросло. Давно улетело…
Голова Боруха чуть-чуть склонена набок, точь-в-точь как у его отца, Нахмана, когда того, бывало, расспрашивали в «доме»: «Скажи по совести, вы хорошо сделаете работу?» Рука как будто пытается повторить движение отца. Нет, Борух во всяком случае не такой, чтобы фальшивить, он сказал:
— Вовсе не стану я прикидываться перед тобой дурачком. Скажу откровенно: я и вправду заходил к тебе.
Тут Борух рассказывает, что у его отца еще ничего не заготовлено к празднику. Решительно ничего. Борух признается:
— Думал я занять у тебя трешницу… Как-никак ты все же был моим товарищем, хоть ты и барчук. Я, бывало, стеснялся ходить с тобой на завод, опасался — подумают, подлизывается. Не скрою от тебя… Теперь я очень доволен, что не задолжал тебе…
Молчание.
Пенек задумался.
— А ты трешницу уже достал?
Борух:
— А тебе зачем знать? Немного уже достал…
У Пенека вдруг блеснула мысль о ручной сумочке Шейндл-важной. Он спросил:
— Значит, уже достал?
Борух:
— Я прямой человек, скрывать не стану. Приехал на пасху Иосл. Он мне и одолжил.
От одного этого имени дрогнуло сердце Пенека. Он даже не расслышал точно, сколько Иосл одолжил Боруху. Запомнил только, что речь шла о каких-то копейках.
Пенек:
— Когда же он приехал?
Борух:
— Я пошел в село разыскать Петрика и дошел до самого завода. Там же Иосл дал мне взаймы и сказал: «Не сегодня завтра приедет домой Нахке. Я тогда еще сумею занять. У меня мама все забрала. Нахке, — сказал мне Иосл, — тебе тоже немного поможет».
Молчание.
Пенек:
— А про меня Иосл тебе ничего не говорил?
Борух:
— О тебе? Ничего!
Лицо Боруха такое же, как у Нахмана, когда он старается убедить заказчика в своей добросовестности: Борух серьезен, но все же готов улыбнуться. Он, видимо, не без удовольствия добавляет:
— Нет, к тебе Иосл меня за деньгами не послал. Верно, потому, что богачи — большие свиньи.
Это прощальные слова Боруха: они ему заменяют обычное «прощай». Борух уходит.
