Пенек, понятное дело, побежал за Янклом на кухню, нежно прильнул к нему, заглядывая в лицо. Затем, сев к Янклу на колени, стал трепать белокурую бородку кучера, вдыхая запах его шеи — приятный запах свежевымытого тела, словно вдыхая запах реки и летних пряных трав на ее берегах. Пенеку хотелось потрогать каждый бугорок, каждую впадинку на лице Янкла, — вот молодчина Янкл! Уж коли он говорит с хозяевами, все выложит начистоту. Янкл не за одного себя постоит, а сразу за всех отчитает: и за Буню, и за Шейндл-долговязую, пожалуй, и за него, Пенека, за то, что в «доме» его считают убогим, презренным созданием. Хорошо, если бы кто-нибудь похвалил сейчас Янкла. Хоть бы кто-нибудь оценил.
Ну и ответил же он! Уж задал ей перцу!
Но нет. Все на кухне сейчас словно чем-то озабочены и молчат. Пенек видит, что Буня отбирает картошку и кладет ее в горячую золу, в очаг большой русской печи. На этот раз она делает это, желая угодить Янклу: он большой охотник до печеной картошки и любит, чтобы вместе с ним все на кухне лакомились этой картошкой. Пусть каждый возьмет по картофелине, слегка посолит ее двумя пальцами и глотает обжигающее лакомство, от которого идет такой вкусный, чадный запах.
Пенек откусил кусок горячей картошки. Рот у Пенека открыт. Он перебрасывает языком обжигающий кусок от одной щеки к другой: точь-в-точь как Янкл. Пенек не спускает с него глаз, повторяя каждое его движение. Янкл — его первый, настоящий учитель. Это Пенек чувствует. Ни учителя в хедере, ни мать, ни даже отца он не считает своими наставниками. Настоящий его учитель — это Янкл. Что бы Янкл ни сказал, всякое его слово — это неподдельное золото. Вот каков Янкл!
Надвинулись сумерки. Картофель съеден. Лампу в кухне еще не зажигали, пылает только огонь в большой русской печи. Теперь хорошо посидеть у Янкла на раскачивающихся коленях и вслушиваться в молдавскую песенку, которую Янкл негромко напевает:
Пенек знает, почему Янкл так часто повторяет слово «Дунай». Янкл давно пришел в этот дом. Сначала он служил здесь не кучером, а чем-то вроде лакея. Затем его забрали на военную службу. Вместе с полком Янкл находился где-то далеко, возле большой, красивой реки, которую зовут «Дунай».
И еще Пенек знает: мать Янкла выкормила Шейндл-важную. Его матери-вдове не на кого было оставить младенца, и она забрала его с собой в «дом»; здесь она вскормила грудью Шейндл-важную одновременно с ним, потом служила кухаркой и потом умерла. Осиротевший Янкл остался в «доме».
Однажды в конюшне Янкл рассказал об этом Пенеку, жалуясь ему, точно взрослому:
— Так-то, брат, к ремесленнику на выучку они меня не отдали, твои-то. Ну, а у самого ума не хватило, мал был… — Подмигнув в сторону «дома», он закончил — Что с них возьмешь? Дело пропащее…
Об этом, кажется, Янкл не забывает и сейчас, сидя подле пылающей печи и вплетая свой молдавский напев в надвигающиеся сумерки:
Пенеку приятно, что Янкл раскачивает его на коленях, что Янкл его обнимает. Вся жизнь матери Янкла в этом доме, — здесь она кормила Шейндл-важную, здесь служила кухаркой, здесь же и умерла, — все это вызывает в Пенеке чувство, будто Янкл — в родстве с обитателями «дома». Пенек помнит, как Янкл шел третьего дня за гробом Хаима.
Шел он поодаль, позади всех, один, словно вел с Хаимом свой особый душевный разговор, и ему не хотелось, чтобы чужие его подслушали. Люди за гробом уже дошли до окраины городка, а Янкл, в пиджаке поверх темной кучерской рубашки, еще только вышел из-за ограды «дома» и зашагал к кладбищу окольной тропинкой, что вилась за крайними домами городка. Плелся он в одиночестве, как-то бочком, словно всюду сияло солнце и только он один брел в тени.
Пенек, хотя ему строго наказали оставаться дома, стремглав понесся за Янклом и догнал его у мостика. Впрочем, Янкл дальше мостика и не пошел. От реки налетел сырой ветер. Ветер крепчал, задрал на Янкле пиджак и рубашку, чуть не сорвал картуз. Но Янкл ничего не замечал. Один глаз у него был прищурен, другим он все смотрел вверх, на гору, где ползло и чернело похоронное шествие.
— Хаим был мне приятелем, — заговорил Янкл, понизив голос, — свой человек… Бывало, едем иной раз вдвоем, отца твоего в коляске нет, всю дорогу калякаем… Случаи веселые друг другу рассказываем, от хохота животы надрываем, чуть из коляски не вываливаемся… А коли втроем едем, с отцом твоим, тут Хаима не узнать: сидит прибитый, робеет, молчит, словно воды в рот набрал. Мертвый, можно сказать, человек… Мало корысти ему было от богатого тестя… Пользы ни на грош…
В кухне задребезжал звонок — это из столовой. Все считают:
— Раз, два, три…
Если «три», — значит, зовут кухарку Буню. Звонит все она, Шейндл-важная, — только и знает, что отдавать приказания! Буня отправляется в столовую и через несколько минут возвращается на кухню. Она взволнована:
