Теперь как раз один из таких вечеров. Шейндл-важная не выходит из отцовской спальни и полна решимости: она должна переломить отцовское упрямство! Пусть он оставит мысль, что ему не надо лечиться. Оттого лишь, что он ежедневно до четырех часов будет сидеть в молитвенном облачении и поглядывать на непочатый стакан молока, его болезнь не пройдет. Пусть соизволит немедленно поехать лечиться!
— Первым делом, — говорит она, — ты поедешь к маме, за границу. А уж там видно будет. Ты выедешь завтра…
— Неужто завтра? — насмешливо отвечает отец, разыгрывая удивление. — А может, разрешишь отложить это на послезавтра?
— Ах, вот как? — оживляется Шейндл-важная. Она останавливается среди комнаты, смотрит на отца прищуренными глазами, ноздри у нее раздуваются. — Послушай, — говорит она, — прошу тебя не разговаривать со мной, как с девчонкой. Мне не пятнадцать лет…
Набросив на себя мамину турецкую шаль, она звонит на кухню и велит подать свежего чаю.
Шейндл-долговязая на кухне не торопится, полощет чайник. Буня говорит:
— Сцепились, слава тебе господи!..
Она имеет в виду Михоела Левина и его дочь.
— Нашла коса на камень. Теперь сами спать не будут и людям не дадут…
При каждом звонке из спальни она повторяет:
— Ну вот, готовьтесь. Спать уж не дадут… пропала ночь…
В таком случае от Пенека легко добиться, чтобы он отправился в свою постельку.
Его кроватку перенесли по соседству с отцовской спальней, поставили за полуоткрытой дверью. Это сделали сейчас же после отъезда матери и «детей». Но сейчас Пенек и не думает засыпать. Лежа в темноте с открытыми глазами, он готовится ловить каждое слово из тех, которыми отец и сестра будут честить друг друга, постарается ничего не упустить. В такие вечера можно узнать много любопытного. А Пенек, этот маленький отверженец, выросший на кухне, твердо знает: на других не надейся! Не подслушаешь — ничего знать не будешь, в дураках останешься.
Пенек так и поступил: улегся в кроватке и навострил уши. Беседа отца с сестрой только началась. По ту сторону тонкой двери Шейндл-важная говорит отцу:
— Тебе ехать надо. И ты поедешь. Обязан поехать.
— Обязан? — слабым, удивленным голосом спрашивает отец. — То есть как обязан?
— Конечно, обязан! — Шейндл-важная энергично наступает. — Я забочусь о твоем здоровье. Это забота не только о тебе, но и обо мне, о маме, о детях, о городе, о всей округе. Да, нечего улыбаться! Кассир Мойше сегодня показывал мне по книгам: вокруг твоих дел тридцать четыре семьи кормятся. Упаси бог, тебя не станет, им что же, по миру идти?
— Вот как! — подтрунивает над ней отец. — Даже книги в конторе просмотрела. Видать, к сегодняшнему вечеру ты основательно подготовилась…
Шейндл перехватила меру лести, допускаемой Левиным. Поэтому он морщится.
— Оставь… О семьях, что кормятся вокруг моих дел, лучше не говори. Противно мне. Не ребенок же я, чтобы меня уламывать: ты, мол, чудненький, открой ротик, покушай кашку… Не поеду я! Вот и все. Оставь меня. Не хочу я ехать!
— Не хочешь?
Шейндл-важная глубоко задета. У нее сразу пропадает желание ходить вокруг да около. Сам отец довел ее до этого. Ее судорожно сжатые губы вот-вот выпалят дерзость. Зубы готовы вцепиться в противника.
— И «ты» решаешься мне сказать: «Я не хочу»? — Ее голос хоть и не громок, но полон возмущения. — «Ты» не хочешь… Кто же это «ты»? А — я? А мне ты хоть раз в жизни позволил сказать: «Я не хочу»? Забыл уже? Хорошо. Тогда я тебе напомню. За Бериша я вышла по твоей воле или по своему желанию? Кто этого добивался, я или ты?
Тишина.
Ее голос крепнет:
— Молчишь? Напрасно… Мне любопытно было бы услышать твой ответ.
Возбуждение Шейндл постепенно нарастает. Это заметно по ее учащенному дыханию, по быстрым шагам, которыми она меряет комнату. Начинает она с того, что выкладывает всю тяжесть обиды, нанесенной ей отцом. Она больше не подыскивает деликатных слов, начинает выражаться почти что грубо, — так в подобных случаях разговаривают в простонародье.
— Уж лучше бы ты меня избил тогда! Из дому выставил! Как прислугу за порог выбросил бы!..
— Да замолчи ты! — умоляет ее отец.
— Оставь! — еще сильнее вскипает она. — Почему я должна замолчать? Кто же скажет тебе правду в глаза, если не родная дочь? Ты разбил мои девичьи мечты, всю мою жизнь растоптал. В твоем доме я и желать ничего не смела. Да, да… Не смела! Ты меня всегда пилил даже за одни желания… Хотела я выйти за человека с высшим образованием… За адвоката Минскера. Он только поселился тогда в нашем городе… Ты знал: я изнываю по нему, брежу им. Он стал известен, приобрел большую практику. За ним охотились во всех богатых домах, где только были девицы на выданье. Минскер у нас пороги обивал, несколько лет ко мне сватался, подсылал разных людей уломать тебя… Считался с твоей набожностью, готов был на уступки пойти: кошерную кухню у себя завести обещал, бороду был готов отрастить, как полагается набожному еврею…
