Целую неделю после этого Пенек нетерпеливо ждал следующей предрассветной молитвы. Пенек был уверен, что девочка опять приведет свою больную мать в синагогу.
Случилось, однако, иначе.
К следующей предрассветной молитве в синагогу явился сам Эйсман, явился лишь затем, чтобы уличить в обмане служку, выманившего деньги у его жены.
В переполненной синагоге люди увидели вдруг Эйсмана, безбожника, который никогда в синагогу не ходит. Вошел он мелкими шажками, прямой как палка, в цилиндре и узком черном пальто с широкой пелериной. От неожиданности все замерли, даже кантор прервал молитву, и с минуту никто не дышал.
К Эйсману робко подошел перепуганный синагогальный служка, провел его на самое почетное место, к «восточной» стене, посадил его лицом ко всем молящимся. Эйсман уселся, но затем неожиданно рассердился из-за того, что перед ним, как перед каждым молящимся, поставили маленький аналой. Он скрипнул зубами и крикнул:
— Убрать! Не нужно мне этого! Не молиться я сюда пришел!
Служка поднес было молитвенник Эйсману, но тот сердито швырнул его на пол.
Молящиеся уже без участия кантора разноголосым хором затянули прерванную молитву. Все стояли. Один только Эйсман сидел с цилиндром на голове и смотрел остекленевшими глазами вдаль, словно перед ним была пустая синагога.
Наконец кантор запел: «Вспомни, о господи, заслуги предков, праотцев наших».
Эйсман, часто задышав, встал с места, коленом отшвырнул аналой и, побледнев, закричал, потрясая кулаком:
— Не нужны мне «заслуги предков»! Никаких заслуг у них не было! Голову темным людям морочите!
Дрожа от гнева, не оглядываясь, он покинул синагогу.
С тех пор враждебный холодок между евреями городка и служащими винокуренного завода усилился.
Последним летом распространились слухи, что дела винокуренного завода из рук вон плохи. Говорили даже, что к осени его совсем приостановят.
Верующие евреи увидели в этом перст божий:
— Таким бог не прощает!.. Так им и надо!..
Все же у парадного крыльца «дома» Михоела Левина можно было изредка видеть коляску Герльмана с запряженными в нее серыми рослыми лошадьми. На завод все еще возили дрова из лесов Михоела Левина, Герльманша по-прежнему дружила с Шейндл-важной.
Именно потому, что Герльманша была вхожа в «дом», Пенек почувствовал себя не совсем в своей тарелке, когда приблизился вместе с Борухом к винокуренному заводу. Он недолюбливал людей, знающих, как неприязненно относятся к нему в «доме», как не пускают его дальше кухни. Чем богаче и знатнее были эти люди, тем больше он их не любил.
У Пенека за последние годы вошло в привычку: как только в «дом» приезжали богатые, почтенные гости, он, не дожидаясь приказа, немедленно удалялся на кухню и оставался там, пока гости не уезжали.
И теперь, приближаясь к заводу, Пенек привычно искал глазами какой-нибудь укромный уголок, вроде кухни: вдруг появится Герльманша или Герльман и ему некуда будет спрятаться!
Пенек оглянулся на босого Боруха, шагавшего медленно, словно нищенка:
— Пошли скорее!
Оба незаметно шмыгнули в открытые ворота завода.
Раскаленный, медлительный летний день разменял на мгновения свои последние догорающие часы и, как безрассудный, разгорячившийся игрок, отсчитывал их один за другим.
Брызги горячего солнца сверкают и горят на стеклах заводских зданий. Каждое стекло — полыхающее пламя знойного дня, то вспыхнет, то погаснет. Минутами кажется: просторы позади этих стекол наполнены багрово-красным, пылающим металлом.
У Пенека за последнее время вошло в привычку замечать во всем том новом, что он видит, какую-нибудь характерную подробность. Лучше всего запоминать освещение: было ли это в ярком свете дня, или в час багровеющего заката, или же, наконец, в ночной тьме. Вспомнишь пылающие окна винокуренного завода, и сразу в памяти встанет пыльная тропинка на просторном заводском дворе. По этой тропинке устало плетутся Пенек и Борух. Им не у кого спросить:
— Где здесь живет старший винокур?
Они видят, что на заводском дворе идет кое-какой ремонт, хотя никто не знает, будет ли завод пущен осенью.
Позади самого большого — центрального — корпуса испытывают пароотводную трубу, не закупорилась ли она. Труба судорожно пыхтит, спуская пар к пруду.
В слесарной мастерской, недалеко от пруда, брызжут искры, стучат молотки о железо, визжат стальные напильники.
Словно из-под земли вылезают измазанные рабочие — это они чистили изразцовую яму из-под маляса. Напротив контора с черепичной крышей и пылающими на солнце окнами. Немного поодаль чинят железную крышу высокого корпуса; на крыше маленькие фигурки ползают на четвереньках, стуча деревянными молотками.
Двое молодых парней, с полотенцами на шее, возвращаются на велосипедах с купания. Они проезжают мимо Пенека и Боруха, не обращая на них ни малейшего внимания.
— Вот, — удовлетворенно ухмыляется Борух, — они тебя вовсе не знают. Хоть ты и из богатых.
