Тут Борух поведал своему товарищу тайну рождения людей, рассказал, как они появляются на свет. Рассказывал он спокойно, со всеми подробностями, для большей достоверности часто дергал плечами, шмыгал носом.
Самым существенным для Пенека было то, что рассказ Боруха казался очень правдоподобным.
Пенек, посмотрев на свою руку, ту самую, в которой только что держал щенка, задумался. Ему вдруг показалось, что он этой рукой прикоснулся к чему-то нечистому.
— Пойдем отсюда!
Во дворе он немедленно забыл о чувстве, которое только что возбудила в нем его собственная рука. Вспомнив все, что Борух рассказал ему в сарае, он остановился.
— Борух… — позвал Пенек.
— Что?
— Правда это?
— Ну конечно.
— А откуда ты знаешь?
— Знаю…
— Ну, откуда?
— Старшие мальчики рассказывали.
— Какие мальчики?
— Знаешь Лейзера? Мальчика почтаря. Ну, вот он и рассказал. Он и Завель…
— Что же они рассказали?
— В субботу я проходил у лужка. А они меня остановили…
— Зачем?
— Остановили, ну и все тут… «Дай нам что-нибудь, — сказали они, — занятную тебе расскажем штуку». Я им говорю: а вы так расскажите. «Нет, отвечают, даром только корова доится». У меня с собой были пуговицы медные, три штуки. Я им отдал. Тогда они и рассказали.
Пенек слушает с напряженным вниманием. Рот у него полуоткрыт, нижняя челюсть непроизвольно движется то вправо, то влево.
Тишина.
— Постой… — спросил Пенек. — А может, они наврали?
Борух уверенно качнул головой:
— Нет!
— А почем ты знаешь?
Борух признается:
— Однажды… ночью… ну, одним словом, я проснулся… Увидел, как отец и мать…
Тут последовали все подробности.
Пенек удивлен. Впервые ему приходится слышать, чтобы мальчик так нехорошо говорил о своих же родителях.
Пенек спрашивает:
— Как же ты ночью видел?
Борух разъясняет:
— Ночь была светлая… светила луна…
У Пенека вспыхивает мысль: «А может, не все так? Может, только родители Боруха?»
Борух ушел. Пенек все еще продолжал думать о только что услышанном. Он направился к дому, но тут же завернул в конюшню, решив проверить у кучера Янкла, правду ли говорил Борух.
Янкл прибирал конюшню. Скинув пиджак, засучив рукава белой рубашки, с покрасневшим, потным лицом, он поднимал на вилах тяжелую кучу конского навоза, смешанного с соломой. Поморщившись от натуги, он, не оборачиваясь, ответил Пенеку:
— Ну да… Оттого и дети рождаются. А ты что думал? От духа святого, что ли?
От большой кучи навоза, которую Янкл проносил мимо, Пенеку ударил в нос острый, влажный конский запах.
Пенеку почудилось, что таким же запахом несет от всего, что сегодня ему рассказывал Борух.
Разгоряченный лоб Янкла был покрыт жемчужными капельками пота.
У Пенека больше не было никакого сомнения: все услышанное нм — правда. Янкл его никогда не обманет.
Пенек задумался.
— Ну, а мой папа? — спросил он еле слышно. — Папа мой тоже?
На железных вилах Янкл пронес мимо новую кучу навоза.
— Ну как же, — качнул он головой, — а ты что думал? Папа твой в ангелах состоит, что ли?
Пенек почувствовал, что сразу потерял всякое уважение к отцу. Отец, стало быть, самый обыкновенный, простой человек, такой же, как Нахман… Пожалуй, хуже. Нахман из себя никого не корчит, а отец как важничает! Зачем же он притворяется, презирает всех?
— Ну, — спросил Пенек, — а Шейндл-важная?
Янкл усмехнулся.
— Она? Ого! Еще бы! Другой такой не сыщешь.
Пенек больше ни о чем не спрашивал: вполне достаточно было и того, что он узнал. Он отправился на кухню, нарочно вертелся среди служанок, надеялся услышать от Буни и Шейндл-долговязой что-нибудь новое о тем же, о чем ему говорил Янкл. Но служанки, по своему обыкновению, болтали о разных будничных делах и прочем повседневном вздоре.
Досадуя на всех благочестивых обывателей, корчащих из себя святых, Пенек поплелся к парадному крыльцу дома и уселся на ступеньках.
Разочарованный, глубоко обиженный, он смотрел на дома, стоявшие вдали полукругом. Смотрел бесцельно, мысли его были неясны, чувства смутны. Он был зол, ему хотелось крикнуть всем проходящим мимо благочестивым святошам:
— Ну и притворщики же вы, черт бы вас побрал!
Мимо продребезжал тряский крестьянский воз. За ним высоко взмылась к небу пыль. Воздух стал мутным, как это обложенное небо — упрямое, немое небо: по нему не узнаешь, польет ли дождь или станет ясно. Воз исчез вдали. Закапал мелкий дождик, но быстро кончился. Капли дождя казались черной дробью, рассыпанной на сырой примятой пыли. Кругом стояла тишина.
Зазвонили в дальней церкви. В этом звоне теперь чудилось что-то лживое, лицемерное, как и притворная набожность взрослых. Каждый удар колокола был словно лживая клятва:
— Свят… свят…
