Пенек понял: Иосл с ним не хочет больше дружить.
Ладно! А все же Пенеку хотелось спросить: «Почему?»
Но Борух не отходит от Иосла, пристает к нему:
— Покажи, ну, покажи ножичек. Я только взгляну. Вот и все.
Иосл гордо нахмурился, подумал немного и показал ножик: черный, стальной, с двумя острыми лезвиями и выдвижным штопором.
Схватив ножик, Борух стал с видом знатока тщательно осматривать его. При этом у него ходуном ходили плечи, вздернутый нос, верхняя губа. Тут Иосл облизнул губы и взглянул на Пенека.
— А я в хедер больше не хожу, — сказал он.
— Почему? — спросил Пенек.
Иосл ничего не ответил.
Пенек понял: грохот молотков, слесарная, этот ножик, который Иосл сам сделал, — все это отняло у него Иосла, положило конец их дружбе. И еще почувствовал Пенек: ему надеяться не на что… Он — оттуда, из большого «белого дома».
Пенек видел, как Борух шепчет Иослу на ухо, уговаривает его:
— Послушай, Иосл… Уступи, Иосл…
Борух, возможно, лишь уговаривает Иосла выменять ножик на хлыстик, полученный им в подарок от Янкла, но насторожившемуся Пенеку кажется: Борух рассказывает Иослу, что богачи жрут человеческие мозги… «Они покупают их в аптеке в запечатанных скляночках…» Стоя вдалеке, он видит, что Иосл не соглашается на уговоры Боруха, и все же Пенек опасается: вот-вот Иосл согласится. Вдруг Иосл подошел к Пенеку, постоял минуту рядом, вынул ножичек из кармана брюк и, взглянув на него, протянул Пенеку.
— На, — сказал он, — возьми себе…
Пенек молча смотрел на смуглые бархатные щеки Иосла, на его красиво изогнутый нос, на ноздри, забитые угольной пылью.
— Возьми себе, — прошептал Иосл.
— Ну, а ты?
— Я себе новый сделаю.
Пенек взял ножик. В ту же минуту Иосл повернулся, набросил на плечи серый пиджачок движением рабочего, возвращающегося из мастерской, и зашагал к себе домой.
Лишь теперь Пенек увидел: Борух стоит в стороне, обиженный и надутый. Теперь и Борух его покинет! Вот тебе и на! Неужто Пенеку остаться вовсе без товарища?
— На! — сказал, он Боруху. — Возьми себе ножичек.
Оба двинулись домой. Пенек остановился, повернул голову: Иосл шел, не оборачиваясь. Он шел твердо и уверенно. Он уходил навсегда.
Ранним утром Пенек проходил через двор. Вдруг до него донесся странный многоголосый писк, исходивший из сарая. В удивлении он остановился. Лицо у Пенека было сонное, немытое. Таким же сонным, неприбранным был и двор.
Из-за сарая, как обычно по утрам, несло помойкой, кухонными отбросами, дынными корками. Казалось, этим запахом приправлена сама предрассветная свежесть.
Писк не умолкал. В нем слышалось что-то младенческое, народившееся за эту ночь.
Все это Пенек учуял быстро, хоть и смутно, точно в полусне. Он открыл двери сарая.
Оказалось, дворовая собака — белая, смирная — ощенилась ночью.
— Ага! Вот почему ее вчера не было видно во дворе!
Собака смотрела виновато, словно стыдилась того, что с ней произошло.
При появлении Пенека она сердито подняла голову, залаяла, но тотчас смиренно опустила морду на передние лапы и с тем же виноватым видом закрыла глаза. Она плотнее прижалась брюхом к своим слепым щенкам.
Всем своим видом собака как бы говорила: «Казните меня… Бейте хоть до смерти — с места не сдвинусь!»
Пенек не понимал:
— Почему она чувствует себя такой виноватой?
Пенеку, напротив, как раз очень нравилось, что она ощенилась.
— Поди сюда! — поманил он.
Собака, всегда послушная зову Пенека, на этот раз лишь вильнула хвостиком, но не тронулась с места.
— Поди, поди сюда! — громче позвал ее Пенек.
Собака еще сильнее прижала морду к передним лапам и устало взглянула на Пенека. Ее полузакрытые глаза словно умоляли: не трогайте меня! Пенек понял ее взор: «Околею с голоду, но не покину моих щенят…»
У Пенека теперь забот по горло. Он беспрерывно носит в сарай пищу собаке, но делает это тайком от Буни, которая ругается на чем свет стоит, — она ненавидит всех собак в мире. Она боится теперь даже зайти в сарай за дровами, собака злобно лает на всех, кроме Пенека.
Днем Пенек вместе с Борухом зашел в сарай пересчитать щенят. Он брал щенков на руки и показывал их Боруху.
— Смотри, крохотные, слепые, толстенькие какие… И понимают, что надо пищать и тыкаться мордочкой в материнское брюхо. Возьми!
Пенеку хочется «угостить» Боруха.
— Возьми щенка в руки! Не бойся. Я глаза собаке закрою, не увидит…
Борух не торопился, стоял на почтительном расстоянии, слегка наклонившись, заложив руки за спину.
— Ну да! — сказал он. И, шмыгнув вздернутым носиком, прибавил: — Точно как у людей…
Пенек ничего не понял.
— Как у людей?
Борух, вторично шмыгнув носом, уверенно подтвердил:
— Ну да. Как у людей. И у людей маленькие так родятся.
— Как?
Пенек задумался, подложил щенка к собаке и взглянул на Боруха. Голубые глаза Боруха были безмятежно спокойны, во всем согласны со вздернутым носиком. Голова Боруха, закинутая вверх, напоминала голову верблюда. Это означало, что он настаивает на своем.
— Сказано тебе: и у людей маленькие так родятся.
Пенек спросил:
— Как же они у людей родятся?
