Пенек надувает щеки. Вот Борух с ним как будто и приятель, а все же не упустит случая уколоть его. У Боруха что-то общее с сапожником Рахмиелом, который дергает за ухо и кричит: «А жаркое, поди, лопаешь?» — словно они оба против него, Пенека, сговорились.
И об этом вспомнит Пенек, когда представит себе винокуренный завод с его пламенеющими окнами.
Долго размышлять некогда. Оба, и Пенек и Борух, плутают между заводскими постройками, все еще не зная, где проживает старший винокур. Заблудились они, да и только. Заблудились и их мысли.
Наконец, войдя наугад в один из домов, они очутились в длинном застекленном коридоре.
Все произошло очень быстро.
Дом кажется пустынным, похожим на дачу, покинутую жильцами.
В коридор выходит много дверей и окон. Приставив ладони ко лбу, Борух и Пенек заглядывают в одно из окон и видят: спиной к свету, за большой толстой книгой сидит девочка Эйсмана и часто встряхивает головой, отбрасывая мешающие ей пряди волос.
От этих движений девочки Пенек чувствует знакомое странное томление и почему-то волнуется. Это волнение вспыхнуло в нем еще в тот предрассветный час, когда он впервые увидел девочку у дверей синагоги. Лишь теперь он чувствует, как сильно было в нем все эти дни желание увидеть ротик девочки — широкий, с тонкими губами.
Девочка ни разу не обернулась. И то хорошо!
Неясное чувство подсказывает Пенеку: сейчас показываться перед этой девочкой ему не следует. Это он сделает лишь в будущем, не раньше, чем совершит что-нибудь значительное.
Пенек и Борух быстро, но очень тихо покидают стеклянный коридор.
Пенек чувствует, что он словно избавился от какой-то большой, грозившей ему беды.
Он оглядывается:
— Где же наконец живет винокур? Неужели вот в этом домике?
Домик неважный! Пожалуй, винокур именно здесь и живет.
Ну конечно… Это здесь.
В домике пахнет тмином и красным перцем. Эти запахи Иосл, бывало, приносил с собой в хедер.
В коридорчике сестра Иосла быстро-быстро строчит на швейной машинке. Удивительно, кто ж это так ее торопит?
Зовут ее не «Лея», а русским именем «Лиза»; она — белошвейка.
В первой комнате потолок ниже, чем в коридоре. У стола мать Иосла перебирает фасоль к ужину. На другом конце стола, наполовину покрытом скатертью, обедает какой-то мужчина. Это — отец Иосла, старший винокур. На Пенека и Боруха, вошедших в комнату, он оглядывается одним лишь глазом — другой у него закрыт: вытек.
Он быстро спрашивает у мальчиков:
— Кого вам, Иосла?
Он задерживает в воздухе ложку с борщом на высоте рта. Борщ стекает на его густую черную бороду. Винокур хитро подмигивает:
— Эге! Иосла я из хедера забрал, отдал его в слесарню, добрым слесарем будет…
— Вот как?
Пенек смотрит, как винокур опрокидывает быстрым движением ложку в рот.
Пенеку еле верится:
— Как?.. Иосл — слесарь?
Иосл, о котором учитель не раз говорил в хедере: «Не верится, отец — простой винокур, а у сына такая голова! Редко подобные встречал!»
Мальчики направляются в слесарную мастерскую.
Борух торжествует:
— И меня тоже… — хвастает он, — накажи бог, если вру, — отец обещал, что отдаст меня на выучку жестянщику.
Еще никогда Пенек так страстно не жаждал увидеть Иосла.
Да разве это пустое дело?
Иосл слесарь! Мой Иосл!
Вот и он.
— Иосл!
Страннно: Иосл не обнаружил особой радости, когда Пенек и Борух вбежали в слесарню. Измазанный, в длинной засаленной рабочей блузе, Иосл работал напильником и дрелью над большим болтом. Его глаза внимательно следили за каждым движением пальцев. В каждом из этих движений — свойственное Иослу спокойствие. Таким же спокойным, уверенным в себе бывал он и в хедере: за один день умудрялся изучить то, на что другому требовался месяц. Он еще когда-нибудь прогремит, этот ловкий Иосл.
— Иосл!
Иосл еще раз оглянулся на Пенека: холодный взгляд — и только.
Грохот молотков оглушил Пенека и заставил его беспокойно оглядеться. От лязга слесарных инструментов, от визга и скрежета напильников гудело в ушах. Блеснули глаза одного из подмастерьев. У другого сверкнули зубы. Над мальчиком кто-то пошутил, рабочие расхохотались. У Иосла насмешливо дрогнули измазанные щеки. Борух, ничуть не обижаясь, кинулся к нему.
— И меня тоже — накажи бог, если вру! — отец обещал отдать на выучку к жестянщику…
Старший мастер, высокий, костлявый, погладил светлые усы и сквозь синие очки скосил глаза на Пенека.
Пенеку показалось, все в слесарне, даже потолок, даже инструменты, развешанные по стенам, спрашивают: что тебе здесь нужно?
Пенек вышел из мастерской. Иосл остался в слесарной. Остался далекий, чужой. Словно никогда он с Пенеком в одном хедере не учился, не сидел с ним на одной скамье, не сжимал под столом его руку.
Заходило солнце. Рабочие покидали слесарную мастерскую. Среди них и Иосл. Его ноздри почернели от угольной пыли, на лице недетская усталость. В его темных глазах какое-то умное спокойствие. Плечо к плечу с Иослом радостно, возбужденно шагал Борух, семеня босыми ногами, подергивая беспрерывно плечом, шмыгая вздернутым носиком:
— Твой ножичек? Сам его сделал? Как же ты его сделал? Покажи-ка, покажи!..
Мальчики втроем шагали по дороге к дому винокура.
