– Зачем врешь? Получишь приказ – и улетишь. Ты живешь ради казачества. Хоть я и казачка по отцу, а не пойму, что тебя влечет к этому сброду!
– Прекрати!
– Я скиталась с ними по Украине. Добрых и порядочных мало. Одни куркули и хапуги. С кем ты хочешь? С ними – возродить Донскую республику?
Павел вдруг заливисто засмеялся, обнял Марьяну, ничего не ответил. Издали, с площади Конкорд, доносилась духовая музыка. Очевидно, маршировал и развлекал зевак немецкий оркестр.
– А почему ты не женился в молодости? Гулял напропалую? – сменила Марьяна тему разговора. – Признавайся.
Он вдохнул чистоплотный особенный запах ее кожи, волос, платья, поцеловал в шелковистую заломившуюся прядь, остро ощутив это мгновенье слитности душ, невыразимой близости.
– Писатель твой прав, – не без иронии сказал Павел. – Не сводил бог. А с тобой – свел. Поздновато. Усы, и те седеют.
– И пускай! Меньше будут женщины засматриваться. Ненавижу баб, с кем ты… – Марьяна отстранилась, съязвила. – Твой полк бабий!
Она вскочила, не оглядываясь, пошла по аллее туда, где гремели марши. Павел покладисто поплелся следом. Он не узнавал себя. И был вполне счастлив…
На Елисейских полях доцветали каштаны. Одно из деревьев нависало над открытым кафе. Фонарь выхватывал из тьмы ветви, среди лапчатых листьев – фарфоровые елочки соцветий. Их тончайший аромат неизъяснимо волновал. Павел заказал водки, а Марьяне – красного вина. Гарсон предложил, и они выбрали изысканный салат из креветок, тертого сыра и ломтиков ананаса, приправленный восточным соусом. Марьяна быстро опьянела, стала дурачиться.
– Забудь, что ты есаул! А? Улыбнись, миленький.
– Стараюсь. Разве не заметно?
– Не-а! Угрюмый, как колдун. Слушай… А ведь у меня нет паспорта. Немцы могут арестовать и бросить в концлагерь.
– Справки из беженского Управления пока достаточно. Паспорт я тебе выхлопочу. Но бесцельно болтаться по городу не стоит!
– У-у-у… Какой ты командир! Я тебе не лошадь. Как ты ответил Сургучеву? «И жену себе подобрал…» Меня это обидело.
– Неудачно пошутил. Меня раздражают такие люди, как этот писатель. Чему радуется? Тому, что купил никому не нужную библию. Какая разница, кто обучался по ней, Пушкин или дьячок?
– А ты Сургучева читал?
– И не собираюсь читать! Я занят ужином, – бросил Павел и разом опрокинул водку в рот.
– А я читала! Он – замечательный писатель, не уступающий Куприну, Шмелеву. Мой дед – газетчик. С детства любила рыться в его библиотеке. Как ты можешь оскорблять русского писателя?
Павел искоса, с недоумением посмотрел на Марьяну, подавил вспыхнувшее недоброе.
– Успокойся! Вот Бунин, тот другой. В прошлом году я оказался у него в гостях. Твердый духом. Правда, не любит казачества.
Марьяна взяла в руку бокал с мерцающим темно-бордовым вином, покачала его, забавляясь игрой бликов. Тоскующие большие глаза, в опуши ресниц, тоже влажно мерцали, становясь все глубже и отрешенней. И вдруг испуганно вскинула голову:
– Как кровь! Боже, мне не по себе! Что-то случится… Моя прабабка была станичной гадалкой. И мне это передалось… Господи, спаси нас! – она быстро перекрестилась и попросила Павла: – И ты тоже!
– Сегодня тебя постоянно заносит! – оборвал он, доставая портсигар и подаренную атаманом Павловым серебряную зажигалку.
– Перекрестись. Беда близко! – твердила Марьяна.
– Чтобы стать посмешищем вот у этих… жрущих парижан? Оставь блажь! Нам пора. – Павел закурил, встал. Прихоти Марьяны начинали сердить.
Она допила «бордо». И, неуверенно качнувшись на каблуках, сделала шаг, упрекнула с жалкой улыбкой:
– Я просила. А ты не послушал!
По дороге домой, на опустевших улицах вблизи Гранд Опера, на станции метро Кадетт, Марьяна молча плакала. Павел сначала ухмылялся, затем стал увещевать, что дурное надо гнать прочь. Не вспоминать о нем, чтобы не накликать. Она изредка кивала и прижималась к его плечу.
А на квартире уже ожидал секретный конверт, доставленный из штаба. Доктор Химпель, известив, что генерал Петр Краснов, в связи с ослабевшим здоровьем, находится в отпуске, приказывал явиться в Берлин для срочной командировки.
И мелькнула ночь, – короткая, точно скроенная из отдельных эпизодов, волнующих то силой сладострастия и нежностью, то предчувствием зловещего, непоправимого. Марьяна звала и звала его к себе, не жалея искусанных, опухших губ, и в молодом неистовстве не могла избыть безоглядного, негаснущего желания – перед разлукой. Павел также был горяч, отзывчив…
В одном купе с ним ехала до Франкфурта вдова майора с умненьким русоволосым сыном-отроком. Недавнее горе, траурная косынка делали тучную фрау отчужденно-печальной, замкнутой. Но, выяснив, что попутчик – офицер вермахта, она не преминула рассказать о муже, героически погибшем в Африке. В довершение всего показала его фотографию. И формой крупного подбородка, и глазами, и срезом лба он был разительно схож с сынишкой. Павел сказал об этом вдове, и та с печалью сообщила, что даже родинки у них рассеяны одинаково. «Хороша работа!» – подивился Павел.
