За ночь песок отсырел, нахолонул, и на лесном малоезжем проселке четко печатались следы колес, шин, шипастых подков. Сосны-вековуши, стиснувшие дорогу, источали упоительный дух смолы. Их верхушки врезались в небесную высь, а нижние ветви, будто под крыльями, удерживали сумрачные пряди тумана. На просеках, пронизанный утренними лучами, он клубился, прятался за стволы, уползал в дебри, откуда пахло болотиной. А над светлой дорогой – встречь казачьей походной колонне – веяло хвойным настоем, грибной сыростью и медвянью сенокосных трав.
Атаман Павлов, не щадя своей рослой рыжей кобылы, уносился вперед, мчал вдоль сосняков. Охранники, напомнив, что партизаны минируют дорогу, покорно и молча сопровождали его. В эту поездку Павел Тихонович вызвался, надеясь поговорить с атаманом наедине. В Новогрудке его окружали и немцы, и штабники, и бесконечные посетители. Полки, рассредоточенные по округе, уже бились с партизанами. Почему-то в последние дни, в середине июня, диверсии «лесных братьев» участились. Походный атаман, получив известие о прибытии казачьего эшелона на станцию Лесная, отправился с конной сотней навстречу. В маршрут, намеченный Домановым, Сергей Васильевич внес коррективы, решив посетить попутные казачьи деревни.
Первый привал сделали утром в селе, отписанном кубанцам. Длинноусый сотник, с шельмоватыми глазками, в линялой черкеске, замерший впереди отряда самооборонцев, оказался атаманом станицы. Строевым шагом он подошел к Походному атаману и представился.
– Как размещены? Чем занимаетесь? – козырнув, стал расспрашивать Павлов, невеселый и чем-то озадаченный. – Перепись провели?
Сотник напрягал голос, оговаривался, чрезмерно волнуясь.
– С расселением, господин Походный атаман, трудновато. Люди подъезжают. Собираются из разных мест. У меня большинство – из станицы Уманской. А строевиков – нерясно! Вынуждены мы, это самое… Добровольным порядком привлекать на службу женский пол. На заставах они дежурят исключительно с мужьями. Ничего такого там не позволяю…
К пятистенной избе в центре села, отведенной для Управы, на встречу с Походным атаманом пришли не только казаки, но и бабы. Офицеры группы сопровождения: Силкин, Лукьянченко, адъютант Богачев, Шаганов, – оживленно восприняли «новшество» Харченко, заулыбались.
– Ну, и сколько ж из них уже забрюхатело? – пискливо пропел Доманов. – Ты, милейший, понимаешь, что творишь?
– Так точно, господин еса… войсковой старшина! – с заминкой отозвался станичный атаман, заметив, что начштаба повышен в звании. – Пробовал стариков. Неможно! Либо просыпают, либо по малой нужде бедствуют. В дозоре наблюдать надо, а не ширинку лапать… А по стрельбе бабы не хуже иных казаков, господин Походный атаман! Все проходили в школах военное дело, имеют значки «Ворошиловский стрелок». Извиняйте за такое слово…
– Часто нападают на вас? – задал вопрос неулыбчивый Павлов.
– Так точно! Кажин день либо уже по-темному. Имею потери. Двое убито. Одного ранили, а еще одного подростка партизаны в полон взяли. Извиняюсь! Ранитых тоже двое.
В разговор с местным атаманом вступил Лукьянченко, Окружной кубанский атаман. Выяснилось, что и с провиантом в селе неладно, что нет фельдшера. Белорусы варят самогонку и спаивают казаков. На этой почве у кубанцев стычки с полицейскими. Не лучше обстояли дела с вооружением отряда самообороны. Павлов слушал, похлопывая стэком по сапогу, устало горбясь. После слов станичного атамана, что воевать нечем, он громко обратился:
– Тимофей Иванович! Штаб контролирует отряды самообороны?
– Конечно, конечно! Это атаман такой! Кто хотел, – подал заявки и вооружился.
– Виноват, господин Походный атаман! За карабинами и личным оружием, пистолетом, я в Новогрудок ездил четыре дня. Только на очередь поставили. Я в штаб обращался. Господин Доманов выгнал, – смутился сотник, отводя глаза.
– Свои дела решай сам! – разгневался начштаба. – Не гоже попрошайкой быть! Нет оружия – у партизан забери.
Павлов пообещал помочь. Сотня, окончив у реки водопой, садилась на коней. Подвели отдохнувших лошадей к офицерам. Колонна выравнивалась. Вдоль нее метнулся вперед головной дозор. Павлов поправил кобуру на широком ремне, оглянулся.
– Что еще?
– Общая напасть! Денно и нощно всей станицей мучаемся. Комар заел! Стаи с болот налетают. Хуже бонбардировщиков! Все в волдырях, как обваренные. Особливо детишки. Спасу нет! Скот бесится, с насторбученными хвостами сигает. Нет ли отравы какой? Либо, мне подсказали, мазей? Непривычные мы…
По дороге, уже после полудня, к есаулу Шаганову примчался вестовой и передал просьбу «батьки». Павел пришпорил свою темно-серую машистую лошадь, догнал головной дозор, ища Походного атамана. К удивлению, Сергей Васильевич без всякой охраны стоял под березой, на краю цветущего луга. Его разнузданная рыжая лошадь шла попаски, косясь на хозяина понятливым глазом. Атаман, завидев приятеля, призывно махнул рукой. И Павел Тихонович, осадив кобылицу, съехал с дороги. Спешился.
