Первым капитулировал Ковальчук. Зевнул «вилку» и потерял ладью. Яков сопротивлялся. Подолгу обдумывал ходы. Привалов, по всему куда-то торопившийся, предложил сержанту мирный исход. На прощанье, как приз, подарил новехонькие шахматы. Яков, донельзя довольный и возбужденный, слыша от сослуживцев похвалу, с улыбкой отвечал на их рукопожатия.
20 августа, ранним утром, слитные залпы четырех тысяч орудий дали сигнал войскам 2-го Украинского фронта! После артобстрела застили небо сотни краснозвездных самолетов, засевая румынские редуты минами. Разбитые позиции противника проломил смерч «тридцатьчетверок», а следом устремились донские полки! За рекой Серет пал город Роман, на четвертый день сражения – Бухус и Бакэу. Румынский король Михай, перепуганный насмерть, в этот же день объявил о выходе своей страны из союза с Германией и готовности воевать на стороне Красной Армии.
Гитлер предвидел потерю Румынии. Ущелья Карпат, ведущие к венгерской границе, были укреплены артиллерийскими узлами, фортификационными сооружениями, все обходные пути – забаррикадированы. Группу вермахта в этом районе возглавлял генерал Оффенбах. Он стянул к горному коридору Онешти – Ойтозский перевал – Брецку части 4-й горнострелковой и 76-й полевой дивизий. Именно эти специально подготовленные войска противостояли группе генерала Горшкова, в которую наряду с его 5-м Донским корпусом вошел 23-й танковый корпус.
Уже у входа в горный коридор, у Онешти, казакам пришлось туго. Расколоть этот «крепкий орешек» удалось только благодаря «катюшам» и хитрым маневрам 63-й дивизии. Ее 223-й полк ворвался в объятый пожарами городок на северную окраину, отвлекая немецкий гарнизон. А два других полка, при поддержке танкистов, ударили по ослабленной обороне немцев с юга!
Новым препятствием стал городок Грозешти. К тому же 11-я и 12-я дивизии, взяв Тыргу-Окна, натолкнулись на концентрированную оборону у входа в ущелье близ Дэрмэнешти. Генерал Горшков разделил силы. Танкистов и 63-ю дивизию направил по шоссе на Брецку, а две других дивизии – в обход, по горным тропам, чтобы все силы клинами сошлись на Ойтозском перевале.
Громады скал нависают, смыкаются впереди, столбами подпирая небосвод. По склонам – леса, вперемешку лиственные, выше – хвойные. А на дальних пиках, в подоблачье, уже сияет снежная окаемка, – сентябрь шлет письмецо зиме! По ночам шалит морозец, пудрит стволы орудий, гривы лошадей, шинели. Канонада похожа здесь, в горах, на грохот камнепада. Трясутся скалы и щебнистая почва. Только по ночам гул сражений глуше, – точно прячется под землей.
Окупая каждую версту кровью, донские полки вонзались в глубь Карпат. По ним в упор били горные стрелки, пулеметы дотов и дзотов, наносила удары вражеская авиация. То и дело преграждали путь минные поля, завалы, взорванные мосты. Никто и никогда, по словам старожилов, не проезжал здесь даже на телеге! А многотысячный казачий корпус, с ожесточенными боями, неостановимо продвигался вперед.
У горловины Ойтозского ущелья передовой отряд донцов остановил ураганный минометно-артиллерийский огонь. Самое селение Ойтоз сумели взять красноармейцы соседней бригады. А дальше встали надолбы и железные балки, спаренные дзоты, упрятанные в капониры «ферденанды», самоходки и гаубицы. А передовая – в рядах колючей проволоки под высоковольтным напряжением.
Ниделевич, проведя разведку боем, отвел полк. Особо думать было некогда. Он срочно собрал командиров.
А казаки тоже не тратили времени. На стук половника о крышку котла сходились к полевой кухне, ослабив подпруги и навесив лошадям торбы. Яков получил в котелок перловки, сдобренной говядиной, вместе со своими казаками сел на выступ валуна. За чаем послали Белоярцева. Он принес бидончик, разлил по кружкам. Терпкий аромат дурманил, клонил в сон. Постелив шинели, выкраивали для него куцые минутки.
Зудящий, по-комариному острый звук заставил Якова открыть глаза. В линялой синеве скользила «рама», крадливая и зловещая. Вскоре из штаба вернулся Лепетухин. Взводный молча взял приготовленный для него котелок с кашей, съел несколько ложек. И, судорожно двигая кадыком, залпом выпил чай. Закурил. В резких движениях, в хмуром взгляде проступала тревога. Его пепельно-серое от бессонницы и пыли лицо побледнело еще больше.
– Шаганов, поднимай бойцов, – приказал он, глянув искоса. – Через полчаса выступаем. Эскадрону поставлена задача: обойти ущелье и атаковать с тылу. Поведут разведчики…
Отъехали километр или чуть больше, когда над ущельем снизилось звено «Юнкерсов». Грохот взрывов покатился волной, сметая подводы, машины, корежа орудия и бронетехнику. Жалобным эхом донеслось ржание. И лошадь Якова, наставив уши, коротко отозвалась. Ее успели перековать на задние ноги, и гнедая твердо ступала по каменистой тропе. Быстро сгущался горный вечер. Вдоль пути сквозили пожелтевшие кустарники и деревья, отрывисто и трельчато отдавались голоса птиц. Шум двигающейся по лесу колонны, – перестук подков, скрип седел, звяк удил и стремян, – каждый звук рождался четкий и яркий.
