– Чо ты ее трогаешь? – вступилась вдруг Люська. – Ну, постояла девчонка пять минуток, поболтала. Чо такого?
– Пусть лучше отдохнет. Это полезней, – загорячилась и Лидия. – Другой бы, нормальный, пожалел. И вместо Варьки ручку покрутил!
– Не кричите, – попросила Варюха и торопливо добавила: – Я согласие дала. На обжнивки[31] поженимся. Неизвестно, чи найдется кто из парней. Сколько их повыбило! А Сергей Иванович обещает заботиться. Человек солидный. Привыкну…
В потемках оседала мякинная пыль. Свежело. Только теперь стала ощущаться прохлада после жарюки и вечерней духоты. В огородах, цветущих бурьянках уже трюкали сверчки. Июльское небо уродилось звездами. Млечный шлях сквозной сеткой ловил ущербный краснобокий полумесяц, похожий на чекамаса. А в тиши полуночи вдруг раздался истошный вой, перебиваемый голошением. Сортировщицы заворочались, стали вставать, чтобы за работой не слышать Матрены Колядовой, умопомешанной.
– Должно, опять Прокопия дома нет, – предположила Еланская, перевязывая косынку на голове. – Весь хутор покоя не знает! Отвез бы в лечебницу, что ли.
– Да-а, запомнился тот денек, – со вздохом промолвила Лидия, охлопывая платье. – И немца на тот свет загнали, и пацанчик ее подорвался..
– А как мы бежали? – отозвалась Дуся, первой подходя к веялке. – Думала – сердце выскочит!
– Ну, хватит! – оборвала Еланская. – И так на душе муторно, а вас как раздирает. Давайте о хорошем. Утром я слушала сводку по радио. Красноармейцы Минск освободили!
– Уже далеко фронт, – заметила Варенька.
– Кому как, – возразила Лидия. – Фронт и по бабьим сердцам проходит…
Под утро загромыхало на юге. Небо заволокло. Рыжекрылой бабочкой затрепетала дальняя молния. Ветер срыву взял галоп, понесся по степи. Вдогон ему ударили струи дождя. Ливень, обломный и теплый, за четверть часа налил на дорогах лужи. До нитки промокших сортировщиц бригадир нехотя отпустил.
По размокшей улице Лидия шлепала босиком, неся в руках свои подшитые босоножки. Тонкое платье липло к телу, западало на животе. Благо в предзорье было еще безлюдно. Отголоски грозы ухали в заречье. С ними перекликались петухи. Целоденная маета в саду и ночные смены вымотали силы. Но вряд ли удастся придремать, – дел дома невпроворот.
Напротив своего подворья Лидия увидела эмку. Кровь кинулась в лицо! Она замедлила шаги. От догадки, что «приехали» из НКВД, в тело вступила леденящая дрожь.
Поравнявшись с машиной, Лидии хватило мужества глянуть через лобовое стекло. Рядом с шофером сидела дама. Пропустив хуторянку к воротам, она отщелкнула дверцу, аккуратно вылезла. Лидия ахнула! Перед ней объявилась не кто иная, как Кострюкова Анна! Бывшая доярка выглядела киноактрисой: красное платье с вырезом, открывающим груди, гранатовые бусы, под масть им сережки, завивочка, губы в блестящей помаде.
– Я! Я! – засмеялась Анька, резко меняя выражение угрюмо-сонного лица. – Не ожидала гостей?
– Честно говоря… Напугала! Я как увижу черную машину… Ну, заходите, коли приехали.
Анька одна поспешила вслед за хозяйкой в летницу. Под потолком потревоженно загудели мухи. Пахнула в лицо ситная духота. Гостья положила на стол черную лакированную сумочку, села на табурет, закинув ногу на ногу. Взгляды их встретились. С интересом изучали одна другую.
– Скажу сразу, Лида. Если когда обидела, – прости. Сама я ничего плохого тебе не сделала. Перед тобой совесть чиста. Потому и обращаюсь… Или лучше не надо?
Лидия, налив в таз степлившейся за ночь воды, поставила ведро на лавку, усмехнулась.
– Загадками говоришь…
– Я к матери приехала. А ее нет дома. Что с ней?
– На полевом стане. Кухарит там, – успокоила Лидия, вытирая тряпкой ноги и по очереди надевая покривленные босоножки. Анька задержала взгляд, предложила:
– Хочешь, я тебе оставлю мои? Смотри, новые.
– Сроду не побиралась… Будешь пышку с узваром? – кивнула Лидия на тарелку, прикрытую рушничком, на которой, точно в детской пирамиде, ребрами проступали румяные коржи.
– Что ты! Я на третьем месяце. Тошнит. Кислыми яблоками спасаюсь. Как твой Яков?
– На неделе письмо пришло. Воюет. А твой-то… вернулся.
– Митрий? Когда?
Лидия села на табурет, вздохнула.
– И не помню. Кажется, в феврале. На костылях…
Красивое лицо Аньки подернула тень. Большие глаза замерцали влагой. Она незнакомо изломила уголки рта, как привыкшая к капризам барышня, сожалеюще бросила:
– Жалко. Ну, да он не пропадет! Мужики нарасхват. Сошелся с кем?
– Пока живет со своими. А вашу хату продал.
– И правильно сделал! В ней твой Яшка моего дружка застрелил. Думала и меня прикончит!.. Ну, да ладно. Пора мне. Просьба одна. Пожалуйста, передай деньги матери. Или еще лучше – подложи. Приди за чем-нибудь и подкинь!
Лидия близко посмотрела в молящие, потемневшие глаза бывшей хуторянки.
– Почему ты выбрала меня?
– Потому что доверяю.
Лидия заставила Аньку отвернуться, – ее строгий взыскующий взгляд многое напомнил гулене и бездомнице!
– Не хочу, но передам. А где ты с дедом и свекровью моей рассталась? Знаешь о них что-нибудь?
Доставая из сумочки пакетик в газетной бумаге, Анька безразлично ответила:
