– Fermo! Le mani in alto![42]
Тихон Маркяныч потерял дар речи и способность соображать. Он только молча фиксировал взглядом происходящее вокруг. Из кромешной темени высыпала шайка разбойников, – бородатых, устрашающе развязных, в пилотках и в комбинезонах. Почти у всех были автоматы, фонарики, на армейских поясах – ножи и подсумники. К старику приблизилось трое. Кудрявый длиннорукий вьюн стал обыскивать, а товарищи ему присвечивали.
– Ci sono una Arma?[43] – спросил итальянец, тряхнув старого казака за плечо.
– Какая мы – армия… – жалобно возразил Тихон Маркяныч, поняв его слова по-своему. – Бродяги, сироты…
В то же время краем глаза он замечал, как обшаривали хуторянина и урядника. Илья, застывший с растопыренными руками, внезапно ударил сапогом в грудь присевшего бородача, кулаками бросил на землю второго и пропал в лесной тьме! Вдогон ему ахнули автоматы, – вскипающий пулевой треск не умолкал минуту! Иссеченные веточки, щепки далеко отлетали от деревьев и кустов. За Илюшкой бросились в погоню. А Василя, дрожащего, как в лихорадке, и старика поставили рядом у телеги. Вокруг нее деловито сновали душегубцы, переговариваясь и о чем-то споря. Тихон Маркяныч растерянно наблюдал за ними, гадая, – расстреляют или повесят? Когда же увидел спешащего к ним коротышку с топором, обмер: неужто зарубят?
Топор, как оказалось, понадобился, чтобы свалить три клена. В прореху дровосек под уздцы легко вывел Гнедую на потерянную дорогу. Минута – и подвода вдали стихла.
– От влипли, так влипли… Лабец, Маркяныч… – цокотел зубами Звонарев. – Прощайся с жизнью! Эх, позарились… Уговаривал, гад. И сам загиб, и нас подвел…
Туман, гонимый холодом, к полуночи поднялся. Стало лунно. И пленники, привязанные к гладкостволому ясеню, озябли. Партизаны грелись неподалеку у костра, на поляне. Гвалтовали, смеялись. Оттуда доносил ветерок чудесный аромат британской тушенки. Тихон Маркяныч о многом передумал в эти последние, как показалось, в жизни минуты. Он шевелил, дергал рукой, пока узел веревки не ослаб. Тлела в душе надежда: незаметно скрыться в лесу. Но едва лишь ворохнулся, как охранник вскочил с земли, что-то крикнул. У костра отозвались. С фонариком пришел важный молчаливый мужчина. Он осветил лица казаков и с досады присвистнул. Подумал немного. И, указав на Тихона Маркяныча, вполне спокойно молвил:
– Uno vecchio. Rilasciare![44]
Тот, кто охранял пленных, снял с них веревки, и, подталкивая дулом автомата, повел по уклонистой дороге.
«Значится, хана… Не иначе в распыл… И бечь некуды… – сокрушался Тихон Маркяныч. – Полинку жалко! Не послухал ее… Одна теперича останется…»
Звонарев, ожидая в любую секунду выстрел, ковылял на полусогнутых, А Тихон Маркяныч, наоборот, вытянулся как на параде, шагал, шепча молитвы. Они вспоминались сами собой, накаляя душу… Время тянулось, и как-то незаметно стихли шаги конвоира. Опамятовавшись, Тихон Маркяныч выдохнул:
– Оглянись, ты зрячий, Васька. Иде он, стражник?
Среди гор, черных, как тушь, дорога, осиянная луной, просматривалась далеко. Василий Петрович оглянулся еще раз, смелей, и, очумев от радости, рванул вперед! Тихон Маркяныч поспешил за ним, но закололо сердце. И он, сбавив ход, еле телепал на подъемчик, не добром поминая хуторянина, бросившего его…
Однако Василь ожидал, унимая одышку, на валуне у обочины. Только что пережитое, – потеря повозки, захват и освобождение (партизаны не брали казаков в плен, расстреливали), – весь этот ночной кошмар лишил его мужества. Казак вдруг запричитал с той тоской, с какой хоронят родных. Тихон Маркяныч выругал его, пристыдил за слабодушие. Старику до муки хотелось курить. Но в карманах, выпотрошенных при обыске, лишь гулял ветерок.
– Ажник чудно, что не шлепнули, – вполголоса рассуждал Тихон Маркяныч. – Никак вожак отпустил. Господь от смерти отвел!
Коротали холодную ночь в затишке лиственниц, прижавшись спинами. Меж игольчатых ветвей, вдали, в голубоватом озарении, виднелась долина. А над остроконечными вершинами деревьев роились незнакомые созвездия, особенно яркие на грифельном горном небе. Тихон Маркяныч, вздыхая и дрожа, взирал на них, пока не задремал. А Василь возбужденно рассказывал и рассказывал о своих переживаниях, не слыша посапываний умолкнувшего старика…
Виноградные клетки, к изумлению ключевцев, были рядом. Поздним утром они подошли к сторожу-итальянцу, жестами показали, что голодны. Бородач, вроде партизана, разрешил поживиться. Крупные темно-синие виноградины лопались во рту, были на редкость сладки. Рвали и насыщались до тяжести в животах, точно про запас…
На великую радость увидели казачий разъезд. Поведали о нападении и о судьбе урядника. Породистый, черночубый хорунжий, в заломленной набок фуражке, круто поворачивая своего мослаковатого жеребца, распалился:
