Негаданно встретился и долго беседовал с генералом Штаффом, с кем воевал еще два года назад, на Кавказе. Он был зван на рождественский ужин в берлинскую рейхсканцелярию, куда перенесена Ставка Гитлера. Фюрер нездоров. Главнокомандующим фактически стал Гиммлер. Они оба отвергли доводы Гудериана о близком наступлении русских в Польше и – поплатились. Гиммлер, рейхсфюрер СС, совмещает должности министра внутренних дел, начальника полиции, командует Армией резерва и группой войск “Верхний Рейн”. Такая перегруженность едва ли целесообразна.
Гражданское управление страной негласно взял на себя Геббельс. Они между собой дружны и направляют действия Фюрера в нужное для себя русло. Их поддерживает Йодль. Я преклоняюсь перед его оперативным талантом. Но и он совершил непростительную ошибку, направив освободившиеся в Норвегии войска на Запад, а не в Польшу. Йодль боялся в Арденнах потерять инициативу. А в итоге там нас остановили. И в Силезии некому отражать атаки Советов!
Я отнюдь не сентиментален. Однако, оставшись сегодня в одиночестве, в номере офицерской гостиницы, долго молился Деве Марии. Ее заступничество и помощь так необходимы всем нам. Если герои-танкисты пробьются к двухсоттысячному гарнизону Будапешта, что позволит развернуть фронт, – многое может измениться в нашу пользу».
Последняя военная зима выдалась на Дону перепадчивой. Бойкая пороша сменилась декабрьской теплынью. Под Новый год заметелило. Снега легли богатейные, пуховые. В полдень на солнце отпускало, мокрели дороги. Бражно пахло вишневой корой и соломой. Веселели, подавали голоса синички. А к ночи тени густо заволакивали хутор и левады, каменел снежный наст, – в яркозведной шапке, незримо приходил из степи дедушка Мороз, курил печными трубами, узорил окна. За ним прибегали зверушки. Однажды зайчиные «петли» Лидия обнаружила за стеной летницы, возле чегарника. Эти заросли дикой вишни были изрядно обглоданы. С того дня Жулька бегала на длинной цепи, отпугивая «косоглазую» братию…
В начале февраля задождило, распустило грязь. А у Дагаевых, как нарочно, подсвинок подмел все кормовые припасы, с голодухи грыз даже нарубки камышин и вербную лозу. В первую же захолодь хозяйки наметили с кабанчиком покончить.
Морозец поджал аккурат в воскресенье, когда дядька Михаил Наумцев был свободен. Он пришел к Дагаевым с помощником, тоже пчеловодом, приехавшим из райцентра, Петром Андреевичем Ходаревым. Невысокий, ладно скроенный гость, еще не старый, одетый по-благородному, вежливо поздоровался с теткой Устиньей, Таисией и приглашенной к ним Лидией. А из оклунка, прихваченного с собой, вначале достал старую фуфайку и треух. Переоделся. Потом вынул завернутые в тряпку два ножа с деревянными ручками. Михаил Кузьмич, пришедший из дому в затрапезной одежде, в телогрейке и кроличьей потертой шапке с опущенными ушинами, взял один на выбор, попробовал лезвие пальцем.
– Ого! Хоть брейся.
Приезжий свел густые брови и слегка улыбнулся в щетинистую бородку.
– А как же! Приходилось в окопах шашкой бриться. Сам Брусилов к нам на смотр приезжал.
Незнакомый человек, а с первого взгляда, с первых слов Лидия почувствовала к нему уважение. В осанке, в уверенных движениях пчеловода ощущалось достоинство, внутренняя сила. Подметила Лидия, что он абсолютно лишен суесловия.
Федюньку разбирало нетерпение. Он знал от матери и Таньки, что будут резать кабанчика, и с любопытством поглядывал на соседний двор, крутился возле плетня. Наконец, из хаты вышли бабка Устинья, дед Мишка и чужой человек в треухе, с темными усами и бородкой, немного похожий на цыгана. Они направились к свиному закуту, хрустя по снежной дорожке. Подле него был приготовлен стог курая и мелкого камыша. Федюнька перелез через плетень и подступил к дурно пахнущему свинюшнику. В дверь было видно, как бабка и дед Мишка руками и коленями толкали подсвинка в бок, тесня наружу, а «цыган» тащил за налыгач, петлей затянутый на задней ноге бедняги. Тот, чуя недоброе, сопротивлялся, отбрыкивался, норовил стать к выходу задом. Хозяйка, тяжело дыша, разжалобившись, ушла в хату. А дядьки стали Ваську лупить, с трудом выгнали во двор. Поорав, он успокоился, захрюкал. Прошелся вдоль дорожки, двигая пятачком, принюхиваясь к незнакомым запахам снега и ветра. Грязнобокий, с розовыми лопушистыми ушами, хрюша вызывал у Федюньки жалость. И вместе с тем замирало в груди от ожидания дальнейшего. Мальчуган во все глаза смотрел то на дядек, то на кабанчика, ступающего на раздвоенных копытцах.
