– Подсекай за левую переднюю. А я – веревкой, – приказал деду Мишке его напарник, и они разом завалили подсвинка на правый бок. Оба кинулись сверху, придавили, не давая вывернуться. Чужой дядька выхватил из-за голенища сапога нож. Кабанчик пронзительно заблажил, но рука «цыгана» вмиг оборвала его крик, вогнав лезвие под задранную кверху переднюю ногу. Натужный смертельный хрип сильно испугал Федюньку, он отвернулся, отошел к забору. Острое неприятное волнение, чуть было не выжавшее слезы, снова сменилось любопытством. Казачонок подошел к заснеженной площадке, на которой длинным и приплюснутым поленом, наливаясь мертвенной желтизной, уже застывал подсвинок. Вскоре его оттащили от лужицы дымящейся и загустевающей крови и животом книзу распластали на дорожке. Резальщики снегом отерли кровь с рук и принялись смолить тушу. Навильники курая и камыша подбрасывали то на бока, то на спину и рыло, следя, чтобы пламя равномерно палило щетину. «Цыган» пробовал, соскребал ножом копоть со шкуры, по коричневато-желтому оттенку и твердости определяя ее готовность. Смолили долго, пока не сожгли весь стог. Потом задубелую темную тушу уложили на старую дверь. Принесли два ведра горячей воды. И, поливая из кружек, принялись очищать, скоблить ее. По всему двору пахло паленой щетиной, пеплом, пряной кровью. А дядьки деловито шуршали ножами по шкуре, время от времени вытирая их тряпкой. Когда вся туша сделалась ровного, смугло-золотистого цвета, они накрыли ее старыми одежинами, попоной и сами сели сверху.
– Иди к нам, курносый! – позвал дед Михаил. – Сидай!
Федюнька подбежал, плюхнулся рядом, на спружинивший бок. Сидеть на кабаньей туше было непривычно и весело. Щекотал ноздри запах мокрой сохлой травы и прикопченной шкуры.
– Нехай упаривается, от этого сало мягче и душистей, – пояснил Михаил Кузьмич. – Ну, пишет батька с фронта?
– Нет. Не пишет.
– Значит, некогда. На войне себе не начальник. То в окопе, то на марше, то в бою. Каши дадут ухватить – и опять под команду! Даст бог, вскоростях получите. Он у тебя геройский, не пропадет!
Потом отверделого подсвинка запрокинули на спину, подперев бока камнями, и начали разделывать. Сперва «цыган» отхватил голову, потом отполосовал пузонину. Тетка Таисия и бабка принесли корыто, здоровенный чугун. Дед Мишка топориком вырубил грудинку и отдал им, наказав варить шулюнец! Федюнька постоял, с грустью наблюдая, как «васька» превращается в бесформенные куски мяса, окорока, полосы сала. Странное разочарование крепло в детской душе. Мальчуган обошел рдеющий кровью снег, грязную дорожку, корыто, заваленное тошнотно отдающими, парящими сизовато-голубыми кишками. Было страшновато и непонятно, почему живой подсвинок бесследно пропал, разобранный, по словам деда Мишки, «на запчасти»? Жуткая мысль, что с ним может произойти нечто подобное, что и он может исчезнуть, – пугала. Но, решив, что умирают люди от старости, а он еще маленький, Федюнька успокоился. До старых лет ему далеко, а там, может, и совсем не умрет, будет все время жить…
На леваде бегали казачата. И, заигравшись, Федюнька пришел к Дагаевым уже к застолью. Резальщики, вымыв ножи и руки, причесавшись, с серьезным видом рассаживались по стульям. Таисия, хлопотливая, угодливая, положила мужчинам на колени утирки. А мать ее черпала половником наваристый бульон и куски мяса, полные тарелки передавала Лидии, подносившей к столу. Тем временем молодая хозяйка достала бутылку самогона, вытерев завеской, ловко поставила перед гостями.
– Любо! – воскликнул дядька Михаил, поглядывая на крутобедрую Таисию, уже несущую от посудного шкафчика рюмки. – Нонче Прощеный день. Считай, двойной праздник!
– Завозилась, холера. Блинцы, Кузьмич, подгорели, – винилась тетка Устинъя, вытаскивая из духовки благоухающую маслом башенку блинов. Аромат их мешался с запахами шулюна и будил такой аппетит, что Федюнька еле успевал глотать слюну. Наконец, их с Танькой посадили за отдельный стол в кухнешке, оделили мяском, блинцами и узваром.
А взрослые в горнице шутили, ждали, когда тетка Устинья зарядит дровами печь, чтобы поставить чугуны с водой. Возиться со свиным желудком и кишками, прежде чем начинить их, сделать сальдисон[46] и колбасы, предстояло до глубокой ночи…
– Ну, спасибочки за работу, – двумя пальцами держа полную рюмку, благодарила старая хозяйка. – Оно, конечно, трошки не вовремя. Мясоед кончился, а мы надумали… Деваться некуда. А то кабан и нас бы с девками сожрал… Ревел с голоду. Тощий! Сало в два пальца… А вам, мушшины, – спасибо. Чистенько зарезали. Ну, господь простит.
Оборвав речь, она зажала нос пальцами левой руки, широко открыла малозубый рот и опрокинула в него рюмку. Так в хуторе пили женщины, не выносившие запаха сивухи.
Обедали с толком и расстановкой, обсуждали местные новости и сводки Совинформбюро.
– Чудок наши войска поднажмут – и до Берлина достигнут, – убеждал всех зарумяневший, пьяненький дядька Михаил. – Верно, Петр Андреич? Уже Белград и Варшаву освободили. За Будапешт дерутся.
