Дочь Звонаревых, Светка, еще в январе сбежала в Толмеццо с бравым атаманским конвойцем, устроилась в госпиталь санитаркой и так закрутила любовь, что не оставалось времени прислать родителям весточку. На провед поехал лично гневный отец. Через денек вернулся, – пьяненький, довольный, в новой кожаной куртке, пожалованной Светкиным ухажером. А Шагановым привез от дочки диковинную цидульку: «Тетя Поля! Тута, в палате женской, лежит ваша родичка, ранитая, с грудным дитем. Фамилия у ней такая же, а зовут Марьяна. Короче, приезжайте и разбирайтесь. А то дитё сильно орет и всем мешает».
Из бестолковой записки ни Полина Васильевна, ни свекор не поняли, о какой родственнице сообщала баламутка. Старик было воспротивился, но Полина Васильевна загорелась ехать. Довод, что у раненой маляхонький ребенок, стал решающим.
Отправилась в центр Стана с оказией, на интендантской подводе. За четыре часа тряского пути истомилась, перегрелась на яром апрельском солнце. Перемогая головную боль, с горем пополам отыскала госпиталь на окраине городка. У двухэтажного здания теснились подводы, грузовичок, прогуливались выздоравливающие в пижамах, немало их сидело на лавках. Приземистая айва возле входа благоухала невиданно крупными кремовыми цветками. Дежурный фельдшер проверил у Полины Васильевны удостоверение и объяснил, как найти родственницу.
Тяжелые больничные запахи сгустились в темноватом коридоре, уставленном носилками и кроватями. Возле раненых хлопотали медсестры. Из палаты вдруг выпулил толстенький доктор с бородкой и стал распекать одну из медсестер, глазастую молодицу, шедшую за ним по-утиному, вперевалочку. Полину Васильевну, замершую у входа, начинало тошнить от паркой лекарственной духоты (металлические ящички со шприцами стерилизовали в крайней комнате на примусах). Она, как и большинство хуторянок, в больницах ощущала себя скованной, будто бы приниженной. На счастье, появилась Светка! Заметно повзрослевшая, раздавшаяся в бедрах, но беспечная даже в этом аду, она повела Полину Васильевну за собой, расспрашивая о родителях.
В тесной комнатешке – три кровати. У двери покоилась неопрятная баба в пижаме, заколотой на груди булавкой, а у окна Полина Васильевна увидела на матраце запеленутого спящего ребенка. Через проход, на другой кровати, сидела, по всему, его мать, сцеживая молоко в железную банку из-под тушенки. Ладная чернобровая казачка, убрав под кофточку грудь и отставив посудину, подняла увлажненные глаза.
– Вот! Родичку привела, – выпалила Светка и, крутнувшись, исчезла.
Полина Васильевна сосредоточила взгляд, определяя, кто перед ней, – и твердо поняла, что эта красавица ей незнакома.
Но Марьяна была настроена по-иному. Улыбаясь, испытующе глядя на посетительницу в рябеньком поплиновом платье и косынке, статную, с прядями седины, спросила:
– Придали вам забот! Светлана взбаламутила?
– Она.
– Надо было бы списаться… Присаживайтесь, – шепотом пригласила Марьяна, отодвигаясь на край кровати и взглядывая на своего кроху. Пришедшая прикорнула рядом, поинтересовалась:
– Хватает молока? Вижу – казак.
– С избытком! Сцеживаю.
– И правильно! Не давай застаиваться в грудях… По какой же мы линии сходимся? – так же тихо уточнила Полина Васильевна, отметив беглым взором, что малыш несомненно шагановской породы.
– Света рассказала, что с ее родителями по соседству живут Шагановы. Дед Тихон. А муж… Мы потеряли друг друга. У мужа именно такое отчество, – Марьяна вытащила из пакета, хранимого на подоконнике, фотографию и подала гостье. Рука Полины Васильевны запрыгала, едва она взглянула на лицо казачьего офицера.
– Павлик! Наш! Ах ты, господи…
И, не давая свойственнице опомниться, обняла, поцеловала в шелковистую взлохмаченную прядь…
Весь остатний день и ночь они прошептались, с короткими перерывами, когда Марьяна кормила или на перевязку вызывала её медсестра, когда выходила Полина Васильевна стирать во двор пеленки. Поведанное Марьяной казалось невероятным! Как смогла она уцелеть, с младенцем на руках, дважды переходя линию фронта? Какой смелостью нужно обладать, чтобы решиться на дорогу по чужим странам, надеясь в Казачьем Стане разыскать мужа? Сам господь, не иначе, помогал ей! И только напоследок, добравшись до казачьей заставы, она попала под обстрел партизан и была ранена в голень. Однако в завязавшемся бою, уже спасенная казаками (упрятав ребенка в окоп и наспех перебинтовав ногу), Марьяна взяла в руки карабин, поддержала малочисленный отряд. Кормящую мамашу, подивившую донцов храбростью, отвезли в госпиталь. По Толмеццо разнеслась молва. И сама Мария Ивановна Доманова, жена Походного атамана, наведалась к пострадавшей, уладила проблемы, связанные с лечением и уходом за малышом. Марьяна держалась мужественно. Отзывались санитарки, навещали жены офицеров. Но из штаба так ничего и не сообщали о судьбе мужа, и это начинало ее тревожить. Вот однажды и разговорилась со Светкой… Павел, оказывается, не только разыскал родных, но даже как-то гостил у них в Алессо, а в данный момент обретался в каких-то семи верстах…
