И тысячи православных осенили себя, молясь и зорко следя за пастырем, с неуемным трепетом ловя его слова…
А утро уже во всю ширь открывало живописную долину среди гор, унося туман и кроя росой глянцевитые листья деревьев. Откуда-то из-за лагерной ограды парусил тополиный пух. И эта дивная пороша в начале лета многим напомнила далекие снега родины, скитания, безвозвратно утраченное… С каждым молитвенным восклицанием коленопреклоненные, взывая к Господней помощи, ощущали в своих душах прилив сил и благоверия. Истово молились и Шагановы, изредка поглядывая друг на друга. И никогда прежде не видела Полина Васильевна свекра таким просветленно-отрешенным, тихим…
Но вдруг голос священника, расплескивающийся над людским морем, заглушил рев автоколонны. Тревога тенью пробежала по тысячам лиц. И в открытые ворота лагеря вкатились джипы, танкетки, тяжелые английские грузовики, с парусиновыми будками. Они уже приезжали сюда, забирая офицеров!
Толпа смятенно качнулась!
Казаки и юнкера, взявшись за руки, взяли молящийся люд в оцепление.
Из машин и танкеток споро высаживались мощные шотландцы, с резиновыми дубинками, палками, у многих в руках поблескивали карабины с примкнутыми штыками.
Молебен продолжался.
Командир английских солдат, длиннолицый верзила, расположил пулеметчиов с двух сторон. Затем, тыкая пальцем, отсчитал несколько рядов молящихся, повернулся к подчиненным и отдал приказ! Они бросились на толпу, занося дубинки…
Между тем литургия подходила к концу, и отец Владимир принялся причащать. Пригубить из чаши вина успело человек пять, когда донеслись первые исступленные крики. Клир у помоста заволновался. Подоспевший войсковой священник отец Василий, отлучавшийся в Лиенц отправлять телеграмму папе римскому, наскоро употребил Святые дары и обернул чашу в плат. И едва духовенство сошло с помоста, как людское сонмище заколыхалось. Дети, посаженные отцами на плечи, видели с высоты и рассказывали, что солдаты бьют «наших» палками и волокут к грузовикам.
– Уби-иваю-ют! – донеслись вопли с разных концов площади.
Крайние ряды, спасаясь, отпрянули назад. Толпа, будто сорвавшийся наскальный камень, неостановимо двинулась, круша лагерную ограду, на подгорный луг. Пулеметчики – для острастки – дали поверх голов очереди. Полина Васильевна, схватившись за свекра двумя руками, удержала его и сама устояла на ногах. Но тут же их швырнуло в сторону, повлекло, потащило к деревянному помосту. Он спас их, не позволил толпе опрокинуть.
Ряды, отделяющие Шагановых от солдат, быстро редели. Уже стали проступать тела людей, распростертых на бетоне. Поблизости от помоста лежал, по-птичьи подвернув голову, мальчишка лет десяти, подплывший кровью. На него, истоптанного сотнями ног, невыносимо было смотреть. Тихон Маркяныч поднял хоругвь на свежеструганной жердине, источающей ядреный ясеневый дух. Шеренга чужеземцев, отбивая богомольцев, лупила дубинками напропалую. Дикие крики, горячка расправы неуклонно приближались.
Понимая, что оторваться от солдат невозможно, Полина Васильевна схватила в руки растоптанную икону. К ней подбежал веснушчатый шотландец, с жесткими рыжими завитками волос. В злом запале он схватил казачку за воротник тираски, потащил к грузовику. Ахнув, Тихон Маркяныч бросился следом. Догнал и во всю силу рубанул его древком. Удар пришелся по шее – супостат, обмякнув, остановился. Полина Васильевна кинулась в толпу, но ее перехватил другой солдат, носком ботинка сбил на землю…
Объятый гневом, с безумно одичалыми глазами, бывший старший урядник опять поспешил на выручку. Снова вскинул древко, метясь в обидчика невестки. Но чернокудрый солдатик, с оскаленным ртом, налетел сбоку. Мелькнувший штык, с хряском разрубив ребра, глубоко вошел в немощное тело старика. Тихон Маркяныч рванулся, роняя хоругвь, обратил к убийце скорбно застывшее лицо. Солдатик, дрожа, попытался выдернуть штык. Но он не подался, увязнув меж костей. К ужасу молоденького шотландца, этот седобородый казак, грозно хрипя, пошел на него, заставив отступать, пятиться, пока не рухнул…
Превозмогая боль в спине, Полина Васильевна протиснулась к заднему борту грузовика, где легче дышалось. Несмолкаемые причитания и плач арестованных оглушили! С той минуты, как на глазах погиб свекор, не покидало ее всепоглощающее чувство отчаяния! Солдат, заподозрив что-то, отгоняя в глубь кузова, ударил Полину Васильевну по щеке. Но она не повиновалась, только пригнула седую голову. Принять позор тюрьмы – это было страшней смерти…
Перед большим мостом грузовик замедлил ход.
Открылось русло Драу. Донесся шум воды. Колеса зашелестели по деревянному настилу. Показался берег, бурлящая поверхность реки… Сильно оттолкнув растерявшегося охранника, – точно большая непокорная птица, – Полина Васильевна выбросилась за борт…
О том, что происходит в городе и его окрестностях, узнавал Павел от своего хозяина, благочестивого, пунктуального чиновника налоговой инспекции, толстяка Вилли и его жены-хлопотуньи. Они, несмотря на строгий запрет оккупационного командования, укрывали семью казачьего офицера.
