Ночью он осторожно выбрался из барака, прислушиваясь к безлюдной тишине. Англичане сняли охрану. По заранее высмотренному маршруту миновал открытое пространство, в дальнем конце пробрался сквозь линии колючей проволоки, поранив руки. В темноте вскарабкался по склону, побрел по ельнику, подыскивая укрытие. Однако, в спасение еще не верилось…
На второй день скитаний, высмотрев у окраины Лиенца повозку со скошенной травой, Павел упросил ее хозяина подвезти. Уселся позади, до пояса забросав себя метельчатым пыреем. Белая нательная рубашка (китель он оставил в лесу), бойкая речь по-немецки, абсолютное спокойствие, – все выдавало в Павле местного жителя и не вызвало у английских постовых на въезде в город никаких подозрений.
Беспримерное злодеяние со времен фарисеев и первосвященников замышлялось англосаксами в первый летний день тысяча девятьсот сорок пятого года за альпенийскими горами! И ведая о великой беде и муках, подстерегающих казачьих беженцев, – и не в силах уже помочь, выручить старейшину рода Шагановых, Дончур стенал, ночами метался по домовладению. Терял силу не только его казачий род, но и множество других, связанных одной землей и памятью. Безвозвратно гибли донцы, кубанцы, терцы. Пустели курени и хаты. Чужаки осваивались в станицах. Совершенно иные люди, пришельцы. Оттого становились немощными охранители казачьих жилищ – домовые. Нещадная война осиротила казачий православный край…
И открылась Дончуру речная долина меж высоких чужих гор, в ней – барачный городок, окруженный тележным табором, смятенное сонмище людей: тысячи принаряженных казачек, молодиц, стариков и старух, косяки вездесущей детворы, шеренги подростков-юнкеров и казаков. Они сходились с разных сторон на серый плац, собирались вокруг походного аналоя, подле которого в праздничном облачении уже стоял войсковой притч, и золотились хоругви…
О вероломном аресте казачьей делегации узнали в лагере Пеггец вечером того же дня, когда за последними, дежурившими в нем офицерами опять приехали англичане и обо всем рассказали уже безо всякой утайки.
Глубокой ночью в лагерь явился, как всегда, жизнерадостный и деловитый майор Дэвис и сообщил, что порядок выдачи продовольствия казакам изменен. Теперь его в лагерь будут доставлять сами англичане. Но главной целью приезда, как выяснилось, было уточнение списков вахмистров и урядников. Вслед за офицерами, несомненно, арест ждал именно их.
Утром вновь примчался Дэвис и, не обинуясь[51], объявил избранному коменданту лагеря подхорунжему Полунину, представителям полков и станиц, что 31 мая все полки и станицы поездами будут отправлены в Советскую Россию. Последовательность погрузки такова: первые – донские станицы и полки, затем – кубанские, последние – терские. Во избежание разъединения семей дотошный шотландец потребовал точные списки беженцев.
В знак протеста и скорби в лагере Пеггец вывесили черные флаги!
Англичане перенесли отправку казачьего люда на день позже ввиду своего христианского праздника.
Ошеломляющая весть о захвате казачьих генералов и офицеров вызвала у Тихона Маркяныча сердечный приступ. Лежа на подводе с закрытыми глазами, он тяжело дышал, бормотал в отчаянии:
– Одного сыночка бог забрал, а зараз и со вторым, должно, навек расстались! В плен попал! Заманули, аманаты! Брехней казаков победили!
Утешать его было некому, Полина Васильевна, зная, что и станицы ждет такая же участь, лишь печально молчала.
Собравшись с силами, Тихон Маркяныч рискнул пешком идти в город, к Марьяне. И до него дошел слух, что весь казачий люд возвращают на Родину. На везение, старика подвез на подводе какой-то отзывчивый молодой тиролец, наряженный в национальный костюм: в светлую рубашку с широкими рукавами, высокий жилет со множеством пуговиц, обтягивающие штаны и шляпу с пером. Причину праздничного вида парня разгадал Тихон Маркяныч уже в Лиенце, когда повстречался на улице с огромной процессией. Впереди несли под балдахином Богоматерь, за ней шествовали аккуратно причесанные и одетые в белые рубашки мальчики с колокольчиками, девушки в прозрачных вуалях, с белоснежными лилиями в руках, за ними – в шелковых рясах духовенство, поющие торжественно миряне. Столько отрешенного покоя и умиротворенности было в лицах празднующих, что Тихон Маркяныч подумал: потому так хорошо им, что живут на родной земле, дома… А ему и снохе, и всем скитальцам уже никогда не возвратиться в свои дворы…
Марьяну старик предполагал застать в слезах, но держалась она внешне твердо. И не только не ждала утешений, а сама попыталась успокоить свекра, что Павел обязательно вырвется, сделает невозможное. Она будет ждать его здесь, на квартире, и никуда не поедет. Гость пробыл недолго, поглазел на здоровенького веселого внучка, подзакусил сыром. Встреча с молодой снохой – сильной и привлекательной женщиной, – как-то приободрила Тихона Маркяныча. Перед уходом он постоял у кровати еще раз, пристально всмотрелся в спящего малыша и с улыбкой заключил:
