– Нашенский! На Павлика дюже скидается… Как оно ни будет, Марьяночка, а сына своего ты сохрани и вырасти. Возвернется Паня – одно дело, а ежели что… Сохрани внучка! Такой наказ. Как гутарят, последняя просьба…
Старый казак заплакал, поспешно вытер платочком глаза. Бережно обнялся с несуетной, серьезной женой сына, вслух попросив Господа сохранить и помиловать всех их, Шагановых…
И в это первое летнее утро Тихон Маркяныч был на редкость бодр, решителен, лицом светел. Оно странно преобразилось, стало напоминать лики святых, изображаемых на вратах храмов, немирским успокоением. Причиной тому было ночное посещение в лагере Пеггец походной церкви, куда он с Полиной ходил молиться и исповедоваться. Весь лагерь гудел! Все его обитатели были оповещены, что еще до семи часов утра, до прибытия английских машин, начнется спасительный молебен. Почему-то общим было мнение, что англичане не посмеют прервать молитву, поднять руку на богомольцев.
Старик тщательно умылся, расчесал кудельные пряди волос и бороду, испросил у снохи праздничные шаровары с лампасами и васильковый, побитый молью бишкет. Выстиранный и заштопанный Полиной, он все же имел довольно жалкий вид. Но Тихон Маркяныч, надев свою ветхонькую одежину, в которой, как ему казалось, выглядел по-генеральски, – даже грудь выпятил, прошелся вдоль подводы строевым шагом.
Из лагеря на противоположном берегу Драу, пробиваясь сквозь речной шум, доносились призывные удары церковного колокола. Чета Звонаревых, понурых и безмолвных, ушла первой. Их повозка тоже стояла неподалеку. А Тихон Маркяныч, поджидая старшую сноху, перебрехивался с разбитным соседом, чубатым терским урядником, сбежавшим из полка. Он увязывал узел с одеждой, торопил женку и сына-подростка, а принаряженному бородачу насмешливо бросал:
– Ты, дедушка, ночью к попам ходил, кажин денек молишься. Тебе заутреня заместо удовольствия! А я – грешный. Нам сейчас креститься некогда! Пока не сцапали английцы, надо уматывать. И вам бы с теткой Полей посоветовал!
– Куркуль ты и безбожник! Ишо гутарят у вас, на Тереке, – гындык. То бишь – неумный человек, неудалюга. Я поблукатил по вашим горкам, до Синтукков досягнул. И все – навроде тобе. Единоличные. А хваст-ли-вые! Ты, Терентий, от Бога отвернулся, и он умстит!
– Гм, на кой я ему ляд? Других мало? Вон, целый лагерь гвалтует. Я столько девок попортил, что боженька сбился со счета. «Нехай, – думает, – живет. Надоело за ним приглядывать!»
– Один, вроде тобе, богохульствовал, – ему бабы овечьими ножницами подкоротили. Зараз путает, иде перёд, иде – зад…
– Тебя, Маркяныч, не перебрешишь. А про баб… Вчера в лагере был. И такое зло взяло! Явились два офицера Красной Армии и с ними грудастая агитаторша. Убеждают ехать домой, в Союз. «Остовки», кого немцы вывезли или сами добровольно приехали, в очередь стали. Записываются. Жены офицеров вразумляют их, дескать, не верьте. А те, сучки фельдфебельские, шалавы, – рожу кривят, через губу отвечают: «Мы – пострадавшие от немцев. А вы – власовки, не чета нам!» Чуть до драки не дошло.
Тем временем Полина Васильевна, обойдя палатку терца, уже шагала к подвесному мосту через полноводную Драу. И она надела свою любимую поплиновую тираску бежевого цвета с белыми оборками, выходную юбку зеленого шелка, но покрылась – темной косынкой. Бездомная тоска точила не только душу, но и старила. За последнюю неделю она заметно похудела, ссутулилась. Напрочь седыми стали волосы… Ковыляя сзади, Тихон Маркяныч посматривал на нее с неуемным беспокойством. Не дай бог сляжет или еще что, – куда ему, старцу, деваться?
Полина Васильевна сторожко переходила шаткий мост, придерживаясь рукой за канат. На середине моста она почему-то остановилась, с нахмуренным лицом глянула вниз, – под ней клокотала, перекипая водоворотами, бешеная река, замутненная талыми водами вершин. Даже на двадцатиметровой высоте ее шум закладывал уши, холодил тело влажноватый воздух. И Тихон Маркяныч крепко прижал рукой фуражку, боясь, что ее унесет в лихометные буруны…
Уже алело над горами. Нарождался просторный день. Богомольцы сходились к дощатому помосту, на котором стояли престол и жертвенник и чернели рясы войсковых священников. Паства поминутно росла! Шли, стар и млад, жены офицеров, старики и подростки, многодетные казачьи семьи, любопытствующие «остовки», гражданский люд, приютившийся в лагере. Подоспели – для охраны молебна – казаки и рота юнкеров.
Шагановы протолкались к походному аналою, взволнованные досель невиданным многолюдством. На лагерном плацу уже было несколько тысяч казачьих изгоев, а народу всё прибывало. Приглушенный гул голосов разом стих, когда на помост взобрался чернобородый, величественный отец Владимир. Первые лучи солнышка, алым гребнем показавшегося из-за гор, озарили войсковые иконы в окладах, знамена и высокий лес красно-золотистых хоругвей, с ликами Спасителя и Богоматери.
– Мир-ром Го-осподу помо-олимся-я… – нажимая на низы, громкоголосо воспел священник, встав перед иконостасом и крестясь.
