– Бомбы рвутся совсем близко. Одевайся! – поторопил Павел.
– Ты что, боишься?
– За тебя боюсь.
– Трусливый сто раз умирает, а храбрый – в единый миг!
– Это лучше сыну своему скажи. А я и без пословицы знаю, – грустно улыбнулся Павел. – Весь в рубцах…
Марьяна босиком зашлепала в ванную; прибежала оттуда, прихрамывая, бодрая, пахнущая земляничным мылом, вся смуглая кожа – в пупырышках. Она бросилась к Павлу, надевшему форму и сапоги, прижалась, согреваясь в объятиях.
– Самое хорошее быстро проходит, – с горечью проговорила Марьяна, елозя щекой по рукаву его френча. – Случайно встретились, вместе были, расстанемся… И забудем друг о друге!
– Я сейчас же, как только пойду в комендатуру, узнаю, что нужно, чтобы зарегистрироваться.
– Да? Впрочем, тебя все равно отправят на фронт… Что это решит?
– Я – русский эмигрант. Привлечен, правда, по своей воле, к службе в Восточном министерстве. По возвращении в Берлин меня, без всякого сомнения, уволят из армии. Мы сможем быть вместе.
– Сирена стихает. Мне пора.
– Давай пообедаем в ресторане.
– Нет. Меня ждут дома.
– Поведу под арестом.
– Сергей воевал в Красной Армии. Ноги лишился. А я изменяю с немецким офицером… Даже замуж собираюсь! Отвратительно это…
– Одевайтесь, ваша светлость! Мы на эту тему уже говорили.
Марьяна надолго умолкла, душевная смута не покидала ее до самого дома. И резкую перемену в ее настроении Павел не только простил, но и объяснил по-своему, отнес к неизбежным издержкам женского характера.
В представительстве штаба Походного атамана «эксперта» Шаганова ожидал срочный вызов в прифронтовую комендатуру, куда он не появлялся уже вторые сутки.
Тот же самый «оберст», который оформлял Павлу документы, на этот раз держался с ним подчеркнуто недоброжелательно. Долго распекал за излишнюю задержку в Новочеркасске. За то, что выезжал в казачьей форме вместе с атаманом Павловым на линию фронта. Припомнил и непозволительное поведение на банкете в честь фюрера.
– Вместо того чтобы выполнять возложенные на вас функции, вести сбор данных о том, как настроены казаки, их полезности рейху, вы, Шаганов, пьете и распутничаете!
– Это неправда.
– Вы на службе! Впрочем… Такая служба, лейтенант, нам не нужна. Вас срочно отзывают в Берлин.
– Завтра в Ростов приедет Походный атаман. Мне необходимо…
– Отвожу на сборы час! В Таганрог поедете с санитарной машиной. Оттуда утром отправится берлинский поезд. Хайль Гитлер!
Павел Тихонович машинально вскинул руку, щелкнул сапогами. С великим трудом сдержав себя, вышел из здания комендатуры и столкнулся с Духопельниковым, который шельмовато отвел глаза и прошмыгнул мимо.
Павел почти бежал по скользкой брусчатке Садовой, сумбурно припоминая, что следует сделать до отъезда. В потеплевшем воздухе едко пахло гарью пожаров, улавливался душок взорванного тола. И странно было слышать, как мешались крики грачей с непрерывным гулом канонады за Доном. Остатки снега серели мраморным крошевом вдоль тротуаров, а стволы кленов, на солнце и ветерке, совсем высохли, тонко зеленела кора их рукастых веток. И Павлу почему-то подумалось, что январь уже на исходе, недалеко до весны, но ему так и не придется увидеть цветение донских садов…
Спекулянтки, как всегда, крутились на улочке, устремленной к соборной площади. Опасливо поглядывая на немецкого офицера, они долго не решались показывать свой, без сомнения, ворованный товар. Наконец, широкобедрая армянка рискнула, достала из мешка шкатулку с драгоценностями. Несмотря на безбожно заломленную цену, он купил цепочку червонного золота и рубиновый крестик на золотой же основе. Потом забежал в гостиницу, собрал в чемодан нехитрые пожитки. И напоследок замер у двери, окинул комнату глазами, – остро отозвалось в душе счастье минувшей ночи, ее сладостное безумие…
Марьяна вышла на звонок, увидела его лицо и – все поняла. Вскинула свои длинные черные ресницы и не спросила, а, скорей, выдохнула отчаянно:
– Уезжаешь? Совсем или…
Он бодрился и убежденно врал, что обязательно вернется, как скоро отчитается в министерстве. Если же его оставят в Берлине, что вероятнее всего, он добьется вызова ее к себе, как будущей жены. Марьяна кивала, не сводя с него глаз, повлажневших, горестно-растерянных и оттого казавшихся еще крупней и очаровательней, и неподвластно подрагивал мысик ее выпуклой верхней губы, и не знали, куда деваться, обескрылевшие руки…
За мгновенье до того, как он хотел проститься, Марьяна торопливо шепнула:
– Я о тебе мужу сказала.
– Зачем?
– Я никогда не обманывала его. Все равно бы догадался. А согрешила – надо ответ держать.
Негаданная тяжесть упала на душу, придавила к земле. Павел опустил голову, до боли тронутый безрассудством поступка ее, любящей женщины. Марьяна с протяжным стоном прильнула к нему и тут же отстранилась, отступила к двери, поправляя на плечах белый шерстяной платок:
– Ну, иди… С богом!
