Павел по армейской привычке подобрался, даже шутливо подмигнул и ринулся по лестнице вниз, стуча по чугунным ступеням сапогами, не оглядываясь, убыстряя шаги. Тяжело захлопнулась за ним дверь подъезда. Марьяна обессиленно прислонилась спиной к настывшей стене, разжала ладонь, – каплей крови блеснул граненый рубин крестика…
Сборный состав, на который лейтенанту вермахта Шаганову был выдан посадочный талон, долго не отправляли. У пассажирского вагона, коротая минуты, курили и оживленно беседовали попутчики, в основном офицеры и возвращающиеся из командировки чиновники угольного ведомства. Павел не участвовал в разговоре, прохаживался, заложив руки в карманы шинели. Всю жизнь, все события, случившиеся в судьбе, в одночасье заслонила Марьяна. Он думал о ней с затаенной, одурманивающей нежностью, с трудом сдерживая желание все бросить и, вопреки приказу, вернуться в Ростов. И все же рассудок останавливал, – этого позволить нельзя, он может потерять даже возможность встретиться с ней в дальнейшем. Находясь в Германии, найдя нужные связи, он наверняка вызовет ее к себе!
О своей неудавшейся миссии он размышлял без прежней горечи. С отступлением германской армии, с захватом казачьих земель Советами коренным образом менялась ситуация. Уже не приходилось надеяться на создание Донской республики. Теперь задача атамана Павлова заключалась в организованном отводе казаков и беженских обозов за линию фронта и сохранении их жизнеспособности. Это будет сделать крайне трудно, так как гражданские учреждения на Дону сворачиваются, и атаману придется иметь дело только с представителями армейского командования, потакающего его недругам. И Киттелю, и Клейсту, судя по настроению офицеров комендатуры, с кем успел Павел встретиться, надоели распри в казачьем руководстве. Генералов интересовала только численность и боеспособность казачьих сотен, готовых сражаться на фронте. Казачество само по себе, несчастные беженцы их мало беспокоили…
Перрон пестрел формами, гражданскими одеждами. Временами из-за бегущих облаков выскальзывали лучи, сверкали на пуговицах шинелей, в осколках лужиц, на окнах вагонов. Ветер сбивал паровозный дым, нес разнообразные запахи вокзала: мазутную вонь шпал, угольный угар, пряные ароматы жареной рыбы и бражную кислинку пива, выдаваемого в буфете желающим. Мимо промаршировала колонна эсэсовцев в новеньких, мышасто-темных шинелях, с блистающими спаренными «молниями» в петлицах, – воины хоть куда! Павел Тихонович догадался, что это – новобранцы, переброшенные откуда-то из Европы, чья воинственная прыть улетучится в первом же кровопролитном бою…
– Здравствуйте, господин офицер! Здорово дневали! – певучим голосом смело приветствовала его, подступив, чернобровая молодица в повязанном по-станичному, концами назад, голубом платке, оттеняющем озорные глаза. – Извиняйте, если ошибаюсь. Вы не родственник Шагановым? Из Ключевского.
– Верно! Из Ключевского.
– Я – Аня, их снохи Лидии подружка. А вас заприметила, когда с Мисютиным и братом Степаном Тихоновичем, царство им небесное, ко мне в гости приходили.
– Постой, постой… Припоминаю!
– Мы с вами даже целовались после чарочки! Я об усы все губы оцарапала…
– Было дело. Ты с обозом? Наши здесь?
– Поцелуете еще разок? Скажу.
– Успеется, не дури.
– Ну, хоть патефон купите. Развлекаться тоже надо! Все руки оторвала его таскаючи…
– Куплю. Говори же, где наши!
– Да возле рыбацкой пристани. Под горой.
– Вот тебе двадцать марок! А патефон – дарю. Наши все снялись?
– Старик и тетка Полина.
– На одной ноге – к ним! Позови. Поезд могут отправить.
– Если вы меня с собой взяли… Ох, не пожалели бы! – откровенно намекнула Анька. – Я знаю, как перец подсладить…
– Не тяни же! После разберемся, – строже заговорил Павел Тихонович, торопя хуторянку.
Коричневая плюшевая фуфайка исчезла в многолюдной коловерти. Патефон – как залог – остался на перроне. Не менее получаса ожидал Павел родных, курил в нетерпении сигарету за сигаретой. Дали третий гудок. Он поднялся в тамбур в тот миг, когда лязгнули буфера, под ногами качнулся пол и – поволокся мимо перрон, замелькали лица. Стоя рядом с проводником-ефрейтором у открытой двери, Павел жадно смотрел вперед, в ту сторону, куда ушла Анька. Секли щеки залетающие мелкие снежинки. Застилал глаза дымный хвост. Отца он увидел на окраине станции, – в тулупе, валенках, в поношенной папахе. Тихон Маркяныч изо всех сил торопился, ковылял, опираясь на палочку, в сопровождении Аньки. Павел успел лишь уловить растерянно-взволнованное выражение отцовского лица, заметил, как кривил ветер седую бороду.
Поезд набрал ход. Проводник, извинившись, запер дверь и принялся подбрасывать в топку печи искристый донецкий антрацит…
Не милым сыном весны, а пасынком пожаловал на Донщину март сорок третьего года, – с обильными слезами дождей, туманами и облачной хмурью, падкий на злые заморозки.
