Начало марта выдалось на Южной Украине погожим. В полуденные часы уже припекало. В талой синеве трезвонили бубенцы жаворонков. На голощёчинах бугров зазеленела первая кудельная травка. А в балках дружно ворковали ручьи, и бурый кисель дороги, истолченной обозами, был вязок, как клейстер. Ехали, держась обочин, непаханных полос. То и дело встречались белесо-темные горы рудников. Растянутые – вдоль шляха – поселки.
Верст за тридцать до Кривого Рога, в селе Широком, ключевцам пришлось поневоле остановиться. Возница Звонаревых терял последние силы, бредил. К тому же кибитка Василия Петровича нуждалась в срочном ремонте – на ухабах надломилась задняя дуга.
Не тратя времени даром, Тихон Маркяныч сменил тулуп на черное суконное пальто и такую же широкополую шляпу, которые сторговал за полведра кукурузы на бердянской толкучке. Одежда чудесно преобразила старика! Илья, помогавший Звонареву ремонтировать подводу, похвалил:
– Тебя, дедушка, не узнать! У нас на улице, в Новочеркасске, профессор жил. Копия его!
– И мы не лаптем борщи хлебали! – горделиво повернул голову Тихон Маркяныч и, разгладив пятерней бороду, пошел искать поблизости временное пристанище.
Улица с двумя рядами низких беленых хат под камышовыми и черепичными крышами млела в солнечном мареве. От ветвей рослых яблонь и вишен косо падали тени, изламываясь на каменных заборах. Вдоль них и ступал Тихон Маркяныч, выискивая места посуше.
Не без самодовольства и важности обратился старый казак к одним хозяевам, другим, – и везде наотрез отказали, бесцеремонно выпроводили за ворота. Именно это возмутило больше всего! «Салоеды чертовы! Жадобы! – гневался Тихон Маркяныч, идя от двора ко двору. – Хучь бы спросили, откель мы. Что надоть… А ну, полтора месяца в дороге! Немытые. На сухом пайке. Хучь бы в баню пригласили. Ни-ни! Хохол он и есть хохол, огурцом зарежется! А не отдаст…»
За дощатым забором, по двору важно сновал старый индюк, разложив хвост, разбойно неся свой зубчатый красный гребешок. Залюбовавшись на его пестрое оперение, Тихон Маркяныч затарабанил в калитку. Из хаты медленно вышел детина в черной полицейской форме, стриженный «под горшок». Увидев Тихона Маркяныча, он вдруг изумленно вскинул брови, ухмыльнулся:
– Оце добре! До мэнэ, пан раввин? Свиткиля?
– Да я не один, мил-человек, мы туточко с земляками. Пустишь переночевать?
– А як же! Треба прывитатыся…
И не успел Тихон Маркяныч опомниться, как дюжий полицай сгреб его за бороду, развернул к себе спиной и, сбив шляпу на землю, прямиком повел к сараюшке:
– Бреши, бреши… А я бачу, що ты – жид! И наряд жидовськый. Добрыдэнь, пан жид!
– Я – донской казак! Куда ведешь, ирод! – кричал старик, все быстрей перебирая ногами, не в силах вырваться из цепких лап.
С разгону влетев в сенник и окунувшись в духмяный ворох, Тихон Маркяныч во гневе вскочил, отплевываясь и выдергивая из бороды колкие устюки. Не жалея кулаков, попробовал было высадить дверь. Но спущенный с цепи кобель с такой яростью стал лаять и метаться вдоль деревянной темницы, что от попытки освободиться пришлось отказаться. Угрозы заточенного в неволю старика, что «наши казаки зараз наскочат, выгладят ваши задницы шашками», тоже не помогли. И бог весть, чем бы все обернулось, если бы не отыскал Тихона Маркяныча попутчик. Форма донского офицера возымела действие на пьяного полицая. Он проверил удостоверение хорунжего, «маршбефель», дорожный пропуск беженцев, и нехотя распрощался со старым казаком, принятым за еврейского священника.
С превеликим трудом напросились на ночлег к одинокой хозяйке. Степенная и рассудительная, с двумя платками на голове («щоб воши нэ завылыся»), она отвела скитальцам прихожую, где были стол с лавкой, худая кровать, а за плетневой загородкой хрюкал подсвинок. Вонь свиного закута пересиливала все иные запахи. Но в хате топилась печь – и этого было вполне достаточно.
Деда Дроздика положили на кровать. Остальные постелили на полу обветшалые одежины. Предположение Ильи не оправдалось, с продуктами здесь было так же худо-бедно, как и повсюду. Рабочим рудников отпускали хлеб, что при советской власти, по карточкам. Но ключевцам повезло! Тетка Гашка, всплакнув о сыне, угнанном в Германию на работы, накормила скитальцев кондером, – пшенным супом, заправленным салом и лучком. Бабы, сомлев от сытости, тут же уснули. А казаки полночи курили. Перетолковали и решили поутру заняться тщательным ремонтом подвод, который не раз откладывали.
Но снова все переиначилось.
Ключевской балагур, дед Дроздик, умер поздним утром, когда уже совсем рассвело, и его земляки были на ногах. Вдруг вскинулся на локтях, всхрапнул и упал на спину, выгибаясь в предсмертной судороге. К нему бросилась Полина Васильевна, тревожно всмотрелась в бездыханное тело, в остановившиеся, запавшие глаза. Набежали со двора казаки, а Светка, наоборот, в испуге метнулась прочь.
