– Оно и зараз не лучшей! – остервенело выкрикнул кривой немолодой казак в терском чекмене. – Терпежу нема! Чем посулы давать, нехай бы забрали нас в Германию да расселили, хаты нам настроили. Руки по земле истосковались. Скольки ж цыгановатъ?
– Одна агитация!
– О деле читай, благородие!
Тихон Маркяныч то в одну, то в другую сторону поворачивал голову на возгласы отступленцев, нарушающих прежний порядок сходов, когда за непочитание мог есаулец и плеткой вытянуть! Но этот скитальческий люд держал себя вольготно и озлобленно, устав от неопределенности своего положения, от пустых обещаний.
– «В воздание заслуг ваших на поле брани в нынешнюю величайшую войну совершенных; в уважение прав ваших на землю, кровью предков ваших политую и вам полтысячи лет принадлежащую…»
От острой боли в груди захватило дух. Тихон Маркяныч машинально взялся за локоть стоящего рядом кряжистого станичника, с недоумением посмотревшего на него.
– Погано мне… Сердце, должно, – прошепелявил Тихон Маркяныч, роняя голову. – Трошки подержусь…
– Держись, дедушка, хоть до вечера, – вздохнул казак и рубанул рукой по воздуху. – Не жизнь, а мутота!
Доманов, поправив очки, стал читать еще быстрей и громче.
– «Первое. Все права и преимущества служебные, каковые имели ваши предки в прежние времена.
Второе. Вашу самобытность, стяжавшую вам историческую славу.
Третье. Неприкосновенность ваших земельных угодий, приобретенных военными трудами, заслугами и кровью ваших предков.
Четвертое. Коли бы военные обстоятельства временно не допустили бы вас на землю предков ваших, то мы устроим вашу казачью жизнь на востоке Европы, под защитой Фюрера, снабдив вас землей и всем необходимым для вашей самобытности.
Мы убеждены, что вы верно и послушно вольетесь в общую дружную работу с Германией и другими народами для устроения Новой Европы и создания в ней порядка, мира и счастливого труда на многие годы.
Да поможет вам в этом Всемогущий!»
Доманов в порыве неудержимой радости вскинул руку и потряс обвислым листом, с натугой крикнул:
– Вот она, казачья охранная грамота! Германские власти берут нас под свою защиту. Получим денежную помощь, угодья. Атаман Павлов сейчас улаживает эти вопросы с военным командованием. А местом сосредоточения всех обозов и казаков объявлен город Проскуров! Незамедлительно надлежит всем направляться туда. На фронте имеют место осложнения…
Тихон Маркяныч, переборов слабость, пробрался назад, к своему хуторцу.
Звонарев с мрачным видом шмурыгал носом, спорил с каким-то белобородым старцем в теплом ногайском халате.
– Ты этому довольствуйся! – визгливо кричал обозник. – Утвердили немцы за нами права, дадут, значится, и земличку! На кой панталык нужны мы им? Голодранцы подлинные – вот кто мы! А хвюрер под крыло узял!
– А до Проскурова, уважаемый, знаешь, сколько верст? – рявкнул Василий Петрович, выпячивая грудь. – Тыща! И немцы, почему отмякли? Красные армейцы в оборот берут. Вот и потребовалось дыры на фронте латать казаками. Всех седельных в дивизию забрали. А наш колхоз-обоз им на хрен не надобен! Мурцуют, выгадывают. Теперь им нашей земли не жалко, – берите! Теперь, когда с нее согнали. А в прошлом году ничего не обещали, сами всем завладали и гайки завинтили. Знаю, был у старосты заместителем. Хлеба им дай, мяса дай, молока дай. Для армии. А что они для нас? Не верю я этим пунктам. Складно написано, да пользы с куриный хвост…
– Ты гляди-кось, грамотей какой выискался! Не дурней тебя люди нами командуют, – огрызнулся обозник, уходя, в кулаке зажав раздуваемую ветром бороду.
Сход гвалтовал. Казаки обсуждали «Декларацию», ценную только тем, что в ближайшее время им пообещали дать землю в Европе. Высокие слова о самобытности, исторических заслугах им были безразличны. Тяготило всех бремя дальней дороги, новых лишений. Начштаба Доманов с крыльца беседовал с подступившими казаками. Звонарев поторопил спутника к подводам. Ждать нечего!
На следующее утро, в первую порошу, ключевцы двинулись в путь. И сразу же испытали превратности судьбы: с величайшими усилиями, несмотря на давку и сутолоку, загнали-таки свои подводы на паром, перевозящий через Южный Буг. Правда, Тихона Маркяныча охранник стеганул плетью, да так, что рассек дубленую кожу тулупа. А Звонарев украсился фингалом сливового налива. Страх быть отрезанными, попасть в плен, лишал людей рассудка.
Тихон Маркяныч, от всякого греха, держал свою Вороную под уздцы. Ворковал себе под нос, уласкивал кобылку. Она всхрапывала, косилась на бурунный простор, на враскачку бегущие зеленовато-сталистые холмики, дробящиеся о борт парома. Он грузно шел по широченной реке, подрагивал. Боковой ветер рвал гривы лошадей, платки женщин, унывно задувал в уши. Щеки горели от холода и брызг, от срывающейся колкой крупки. Тихон Маркяныч вздыхал, терпел тесноту и озяблость в теле. А над рекой все гуще пропархивали снежинки, и все острей – под шум ветра и плеск волн – становилось ощущение навсегда удаляющегося родного края…
