— Мне этого недостаточно, — она судорожно теребила в руках зажигалку, прежде я не видел ее такой напуганной. — Раньше я всегда думала, что если верить в мечту, не привязываться к мирскому и сохранять позитивный настрой, то все будет хорошо. Но… — на секунду она осеклась, словно что-то внутри нее противилось тому, что ей предстояло произнести. — Но ведь все эти люди на Украине тоже так думали, а теперь с ними происходит все это, — казалось еще мгновенье, и она расплачется. — Это ведь может произойти и с нами. Но ведь так быть не должно! Я не хочу этого. Все должно было быть по-другому!
— Не должно, — оборвал ее я — Но так было всегда. И так будет еще не раз. Вот только мы почему-то решили, что мир изменится под нас. И хватит об этом, — этот разговор тоже давался мне с трудом, могло показаться, что я понимал и знал больше Саши, но на самом деле война стала неожиданностью и для меня. Может я и не подавал вида, но я, как и все, был растерян и мне казалось, что я ничего не знаю о мире, в котором живу.
Из пивной мы вышли глубокой ночью. Саша была все так же мрачна. Шла молча, потупив взгляд, совсем не заботясь о том, смотрю ли я на нее, и лишь по привычке натягивала улыбку. А я не спеша шел впереди, и вдруг мне почему-то стало так нестерпимо видеть все, что меня окружало, — дома, мрачную ночь. Я вдруг понял, что буквально в двухстах километрах от меня разразился настоящий ад на земле, в котором люди горели заживо и перемалывалась в фарш. Ад, в котором не было места мечтам и заумным теориям. Там было место только для первобытного желания выжить и для бесконечного насилия. В огне пылали места, в которых я бывал в детстве и воевали те, кто еще совсем недавно называл себя братьями. Многие испытали это чувство лишь в 22-ом. Москва и Киев еще находились в блаженном неведении. Еще горели озорные вывески баров и не смолкали пустые разговоры. Новый телефон и автомобиль в кредит еще были главной ценностью в жизни. Но все это был лишь самообман. Мы жили взаймы у будущего, а тем временем, в апреле 14-го была пройдена точка невозврата и подожжен костер войны, которому еще предстояло разрастись до настоящего пожарища. Мы еще пытались сделать вид, что все поправимо. Пытались не замечать того, что происходит. Но все мы жили на пороховой бочке и фитиль уже был подожжен. А если хорошенько оглянуться вокруг, то мы с ужасом обнаружим, что это далеко не последняя бочка, которой предстоит рвануть, затягивая все больше и больше людей в горнило войны.
— Почему ты никогда не приглашаешь меня к себе? — вдруг спросила Саша.
— О чем ты?
— Обычно парни весь вечер ищут повод заманить меня в свои квартирки, будто ночь со мной — это все, чего они в этой жизни хотели.
— Ты только не обижайся, но я не думаю, что ты сможешь дать мне то, чего я хочу.
— Что же это?
— Спокойствие.
— Почему ты так думаешь?
— Ты и сама все знаешь.
— Ты прав, — она притихла и добавила уже второпях. — Мне пора бежать. Рада была с тобой повидаться.
— Подожди, — остановил я ее, — Может, поднимемся и выпьем кофе?
— Я уже думала, ты не предложишь.
Я видел, что ей было страшно. И мне не хотелось, чтобы кто-то оставался один, будучи в таком состоянии. Поднявшись домой, я сварил нам кофе. Саша сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела в окно нежным, чуть грустным взглядом. Маленькие плечи ее беспомощно обмякли, а рыжие волосы стекали вниз, отражая желтый электрический свет. Она повернулась ко мне и тихо сказала:
— Слышишь? — над крышами растянулся рев реактивного двигателя. — Это пассажирский?
— Похоже на истребитель, — отозвался я тихо.
— Сегодня чудесная ночь, не правда ли? — вдохновенно произнесла она. — Давно не обращала на это внимания. С тех пор как… Хотя это не важно.
— Расскажи, — настоял я.
— Хорошо, — сдалась она. — После школы я всюду ходила с одной компанией. Был там один парень, Руслан. Он был великолепен. С отличным чувством юмора и крепким, подтянутым телом. Руслан брал от жизни все, и ничто не могло остановить его, словно весь мир вращался лишь для него одного. Лето, которое я провела с ним, освободило меня. Я любила его, а он учил меня любить свое тело. С ним я решилась отречься от всего, что знала прежде, и посвятить свою жизнь счастью. Чистому, ничем не оскверненному светлому порыву молодости, остановить который сможет лишь смерть. А осенью он ушел. С тех пор я словно жила в иллюзии. Я просто хотела жить и получать удовольствие и все, — она усмехнулась. — Это ведь не так уж и много, — Саша в новь помрачнела. — А теперь, я снова очнулась. Я все думаю, могли ли мы что изменить. Могли ли мы как-то предотвратить все это. А еще… — на мгновенье, она замерла в нерешительности. — А еще я иногда я ненавижу тех, кто умирает там. Если бы с ними не случилось этого, я могла бы жить как раньше. Понимаешь? Вместе с ними умерла моя привычная жизнь, — она стыдливо опустила глаза. — Ты будешь призирать меня за это. Я сама себя призираю.
