Ничего здесь не изменилось. Старушки в разноцветных полиэтиленовых дождевиках, сидя у дороги, продавали картошку. Возле них, как обычно, крутился старый военный в затертой форме, что вернулся седым из Афганистана, а теперь по три раза в неделю, напившись, избивал своих сыновей. Нам он всегда казался смешным. Встречая его, мы кричали: «Дядя Гриша, почем фунт лиха?», — а он, оголяя кривые зубы, каждый раз отвечал: «Задаром отдам. Нашелся бы покупатель», — и мы смеялись, не понимая, насколько он был серьезен. В парке возле церкви все так же сидела в инвалидной коляске безногая старушка с книгой или радиоприемником. Заметив ее, я всегда ускорял шаг — боялся, что она о чем-нибудь спросит, а я буду смотреть только на ее культи.
Мне всегда казалось, что время не властно над этим местом и раз за разом, здесь повторяется один и тот же день. Я не был дома очень давно, но точно знал, что завтра, так же, как и вчера, еще затемно выдут коммунальщики в оранжевых жилетах, чтобы убрать следы того, что творилось здесь ночью. А вместе с ними бездомные, которые будут собирать бутылки и банки, чтобы раздобыть деньжат на выпивку. Следом за ними зашаркают старики с ветхими плетеными сумками, отправляясь по своим никому не известным делам. Чуть позже хлынут рабочие и мелкие клерки, чтобы толпиться в автобусе, который отвезет их на рудник, где всегда набивалось так много народу, что приходилось ехать, прижавшись к окнам. К восьми часам выйдут школьники. Те, что помладше — бегом на занятия. Постарше — к своим друзьям и подругам, курить сигареты, спрятанные в электрощитах. А когда кутерьма утихнет, выйдут женщины с колясками и до полудня будут сидеть на детских площадках, говорить о новых туфлях и сумочках. Разойдутся они только к вечеру, когда их усталые мужья вернутся с работы и рассядутся на лавочках возле подъездов. И лишь когда сядет солнце, на улицы выйдут мои прежние дружки. Будут разъезжать на побитых машинах или толпиться у дешевых закусочных, где ночью из-под полы продают выпивку. Творить в подворотнях свои делишки и прятать от полиции покрасневшие глаза. Город они освободят только утром, подкинув работы коммунальщикам и бездомным.
Вскоре я уже стоял возле дома матери. Жила она в простой квартирке на втором этаже, где всегда было светло и чисто, а на столе меня ждал скромный обед. Я знал, что сейчас мать кружит возле плиты в своем стареньком сиреневом халате и готовится к моему приезду. Знал, что рано утром она сходила на рынок и оставила там последние деньги, чтобы положить на стол немного сыра и колбасы.
Моя мать была простой женщиной. Родилась она в таком же маленьком городке, в семье с пьющим отцом, посреди хмельной брани и семейных склок. Детство свое провела в старом покосившемся флигеле, где не было даже света, и по ночам лежала тихо, слушая, как во дворе мычит хозяйская корова. Окончив педагогическое училище, она вышла замуж и родила троих детей. Через десять лет, устав от загулов и измен отца, решила уйти от него, оставшись одна с тремя детьми. С тех пор ее жизнью стала работа на строительном складе, на котором она пропадала по сорок восемь часов. Раньше я часто злился на тех, кто обрек ее на это. И когда кто-то говорил, что люди живут в бедности лишь из-за своей лени и глупости, мне хотелось схватить ублюдка, привести его к матери и сказать: «Эта женщина работает по двое суток подряд. Чертовы сорок восемь часов!», — и рвать каждую глотку, которая учила ее, как нужно жить. Она же никогда не сетовала и, год за годом, возвращаясь домой с работы, пускалась в карусель домашних хлопот, глубоко убежденная в том, что не вправе требовать от жизни большего, из-за чего нам не раз доводилось ссориться и в итоге пришлось расстаться.
В квартиру я вошел тихо. Почти беззвучно разулся, поправил плотную шерстяную рубашку и прошел на кухню. Мать не заметила моего прихода. Она стояла у плиты, призадумавшись. Старый телевизор гремел на всю улицу. Я подошел и положил руки ей на плечи. Она вздрогнула и, увидев меня, сказала.
— Ты меня так напугал! — выключив газ, мать отошла к столу. — Ты так долго ехал. Я уже начала волноваться.
— Да что со мной может случиться?
— Сам знаешь. Мало ли что… — она покачала головой. — Ты голоден? — не успел я ответить, как мать тут же поставила на стол тарелку тушеного картофеля. — Ну, как ты? Что-то случилось? — спросила она, садясь напротив.
— Почему что-то должно было случиться?
— Потому что иначе мой сын не приезжает домой.
— Просто приехал тебя навестить, — успокоил ее я.
Поужинав, мы вышли на балкон и сели на маленький диванчик, обитый дерматином. Смотрели, как за окном полощет дождь и черные тучи, похожие на заводскую копоть, скользят туда-сюда по небу, и говорили, не замечая, как темнеет за окном. С нами всегда так было. Казалось, присели перекинуться парой слов, и вот уже глубокая ночь, а мы сидим на кухне, пьем чай и говорим без передыха уже не меньше шести часов, сами не зная, о чем. Просто множество совершенно нелепых и в то же время важных вещей — нечто, понятное только сыну и матери.
