Со своим спутником по вояжам сюда, Василием Бутурлиным, он, порой спускался к песчаному берегу Адриатики. Они, здесь, не стесняясь, пели громко, на два голоса, песни, полюбившиеся с детства. Василий и внешностью и по духу был закоренелый славянофил и у них, не раз, разгорались оживленные дискуссии. Петр любил его. Бродя вдоль берега моря в подпитии, они могли петь часами. Ветер, насыщенный йодом и солью трепал бороду Бутурлина, они раскатисто тянули: я в зеленом лесу пил березовый сок…
Как-то, он подбил Бутурлина на культурное мероприятие – вылазку в Венецию. Тот признался, впоследствии, что сам бы, наверное, никогда б туда не выбрался. Коммерческого интереса этот городок для него не представлял, а пробудить свою сонную натуру, на познание призрачных красот, – ему было не с руки.
– Вася, у нас еще полных два дня до вылета в Питер. Дела, практически, все улажены. Снова заседать в ресторанах и валяться в номере? Февраль в Романье. Это у нас уже было много раз. Короче, не жидись. Самое время – смотаться в Венецию. Там, как раз, карнавал наклевывается.
– Кто жидится то? – лениво протянул Бутурлин.
– Если никто не жидится, проблем нет. Отрываем наши зады от кресел, берем тачку в прокат, и завтра – в Венецию! Ты представляешь, что это за место? Ведь ты, чудак-человек, за два года в Италии, ни разу не был там! И я, к позору моему.
– Да…. – Бутурлин в сонной задумчивости почесывал бороду. – Уговорил. Так сколько там за тачку с носа выйдет?
Уже на следующее утро, перед ними простиралась окутанная белесым покрывалом зимнего тумана бескрайняя Паданская равнина. Слабые лучи февральского солнца с трудом пробивались сквозь завесу из повисшей в воздухе влаги. Серая лента шоссе терялась, в опустившихся на землю, облаках. Обычная картина для этого времени года. Они достигли Местре и направились на катере к цели своего путешествия. Туман на заливе еще гуще и тяжелее. О проходящих мимо судах можно было с уверенностью судить только по монотонному шуму их моторов. Но, как не удивительно, в городе таинственная дымка рассеялась. Первые шаги по твердой земле. Как если бы их собственное желание скорее увидеть то, о чем так много слышали, заставило туман улетучиться. Солнечные потоки, словно свет рампы перед спектаклем, разогнал мглу. И вот, уже мягкий золотой свет озарял площади и дворцы венецианских патрициев. За извилистыми каналами и горбатыми мостиками, памятники высокого Возрождения предстали в торжественном великолепии.
Сан-Марко с византийскими куполами, кружевные галереи Дворца Дожей, каменные львы, гондолы, качающиеся у главной пристани. Ощущение настоящего чуда, завладевало впервые ступившими сюда. Люди возбужденные, удивленные, завороженные. Тут, где творили гении красоты, невозможно было отрицать божественную сущность человеческого духа.
Василий и Петр пробивались через пеструю многоязыкую толпу, наблюдали за парадом облаченных в средневековые костюмы знаменосцев, останавливались перед художниками расписывающих блестящим составом лица смельчаков, кормили почти ручных голубей, заполонивших площадь перед собором . Они с любопытством наблюдали за искусством стеклодувов Мурано. На площади святых Иоанна и Павла, начитавшийся Бургхардта Петр, узнал в статуе военачальника – Бартоломео Коллеони. Поразительное по хищности лицо. Кондотьер, словно само воплощение жестокости, целеустремленности и высокомерия. В сознании Петра пробежали портреты Чезаре и Алессандро Борджа, он вспомнил о Пиччинино и Малатеста. Хитрость и свирепость царящих в средневековой Италии нравов уживались с неземным даром Джорджоне и Тициана! Венецианская республика никогда не оставалась в стороне, она наводила ужас не только на своих граждан, но и на соседей. О ее тайной полиции, инквизиции и свинцовой тюрьме ходили легенды, от которых стыла в жилах кровь.
Нечто, вроде сталинского режима, на фоне искрящихся каналов и карнавалов. Повесть самого известного венецианца о своей жизни, открывает глаза на лицемерие, циничность, извращенность, изощренность нравов. Здесь очень легко увидеть Казанову. И его дух – часть духа этого города. Власть честолюбцев и корыстолюбцев над дворцами и мостами. Он Казанова, сын удивительного города и смутной эпохи, игрок, по натуре, утончен, но не обременен добродетелью, сжег свою жизнь с азартом.
Из чего же создан этот город? Прагматизм купцов, гордыня и алчность правителей, людские страсти, красота божественная и вожделенная. То из чего создан и весь мир. Но здесь это ощутимее. Для тех, разумеется, кто погрузится в историю и раздумья. Те же, кто хочет праздника, получат его сполна. В любом случае, в голове человека, жаждущего жизни и удовольствий, грустные мысли не способны долго задержаться. Таким, был в свое время Казанова, такими были, в тот день, Василий и Петр.
Бутурлин блаженно щурился, подставляя рыжую бороду по весеннему щедрому солнцу. Несмотря на внешнюю грубоватость, он расчувствовался и признал, что приехал сюда не зря. Слова похвалы были скупы. Но в его устах, они стоили не мало.
