В угнетенном состоянии брел он вечером по меланхоличному зимнему городу. Тогда, северная столица Италии, своей холодностью и безразличием даже напомнила ему Питер. Асфальт был мокр. Воздух промозг. На широких бульварах, яркий свет от витрин магазинов, ресторанов, проезжающих авто слепил его, играл переливами на тротуаре. Он щурился, инстинктивно ощущая свою отчужденность в этих озаренных островках благополучия. И, тем не менее, он решил приобрести свежую secondomano, купить в пастиччерии что-нибудь вкусненькое, и приятно провести вечер в номере.
Он пересек площадь Кавур и подошел к громоздкому зданию вокзала. Ему пришлось пройти мимо скопления разношерстных персон, обычных для этого места. Купив в киоске газету, он должен был вновь пробиваться через живое заграждение, состоящее из неопрятных и сомнительных личностей. Воздух здесь, на миланском вокзале, не в пример всей Италии, был пропитан запахом, близким по своему качеству, к тому, что мы привыкли называть вонью. Крутиться здесь, ради общения или проведения времени, – удовольствие ниже среднего. Однако, среди этой многонациональной, непрезентабельной толпы, только явное меньшинство собиралось, прямо сейчас, в дорогу. Для большинства, расположившегося здесь, привокзальная площадь представляла собой тусовочное место. Компании марокканцев албанцев, румын, украинцев и русских получали, оттого, что терлись здесь, что-то, что не могли найти в более приличных частях города. Наверное, сюда стекались все бедолаги-иммигранты, что не сумели вырваться из лап нищеты, оторванные от корней и рассыпанные волею судеб по северной Италии. Они искали тут таких же, как они, неряшливых изгоев, для которых эта страна, так и осталась чужой и высокомерной. Петр оглянулся в сторону, откуда, ему послышалась русская речь. Он не обманулся. Сильно набравшийся парень с розовым жирным лицом неприглядно ломался. Он фамильярно обнимал хлипкого хлопчика и толстую женщину хуторского типа. Одеты все трое были соответствующе.
– Ну, что делать будем то, братухи? Водки нету! Вы ж мои родные друганы! А это что? – он сделал широкий жест в сторону города. – Барахло!
Тут, он почему-то, решил обратиться к «барахлу». Он повернулся к редкому потоку людей следующих на вокзал. Его хмельной срывающийся голос издал с трудом различимое:
– Аmici!
Субтильного вида паренек с пиццетто, на свое горе, обернулся. Кривляющаяся образина, тут же, схватила его за лямку ранца, резким движением, притянула к себе и залепила ошарашенному парню, смачную пощечину. Итальянец отскочил униженный и возмущенный, в его больших выразительных глазах замерли обида и ужас. Он беспомощно выкрикнул:
– Perche”?! – и тут же, поняв бессмысленность своего вопроса, к дикому существу, от которого исходила опасность, он, засеменил ножками и скрылся в здании вокзала.
Жирный боров в человеческом обличье самодовольно засмеялся. Петр потерял над собой контроль. Гнев застлал ему глаза. Несколько шагов, и он кладет руку на плечо этого человека-животного. Тот оборачивается. Резкий удар прямой наводкой пришелся в тяжелую челюсть хама. Петр вложил в него всю, имеющуюся в нем, силу и гнев. Отшатнувшись, метра на два, отвратительное чудовище распростерлось на холодных каменных плитах. Петр ждал, что тот поднимется. Но попытки не последовало. Казалось, он не подавал уже даже признаков жизни. Приятели сраженного грубияна, распахнув рты, уставились на Петра.
– Не стоит давать им возможности раскинуть мозгами, хоть они ими и не изобилуют. Искушать судьбу не стоит. – Подумав так, Петр, быстро покинул место эксцесса.
************************************************************************
Алексей, неловким движением, открыл массивную одетую в полопавшуюся обивку дверь. Он очутился в узком затемненном коридоре старой питерской квартиры. Толстые стены, запах застарелой плесени, ветхие вздувшиеся обои, громоздкая подточенная жучком мебель. Обстановка не менялась в этом доме многие десятилетия. Здесь на 6-ой Красноармейской, он прожил с родителями все свое детство, тут продолжал обитать с матерью и после смерти отца, сюда же привел свою молодую жену.
Он включил свет. Мать, видимо, прилегла отдохнуть, и не услышала, как он вошел. Сняв кургузое серенькое пальтишко, он прошел на кухню, где после того, как поставил на плиту чайник, уселся на табурет.
Он устало положил руки на покрытый допотопной клеенкой стол. Местами, на фоне трафаретного фруктового орнамента виднелись порезы оставленные столовым ножом.
Алексей был выше среднего роста, но сухощав. От этого его рост казался выше. Каштановые аккуратно уложенные волосы, очки без оправы на слегка курносом носу, большие внимательные глаза холодного серого оттенка. Старомодный изрядно потертый костюм был тщательно отутюжен. Под застиранным воротом сорочки – невнятный галстук. Он уже давно не помнил, когда у него, в последний раз, было хорошее настроение. Сегодня, он выглядел особенно подавленным.
