– Вчера вечером, когда я зашел к нему, он передал мне это и сказал, что здесь есть кое-что важное для вас, Тея, – говорит он, а я смотрю на устройства в своих руках и провожу по ним пальцами, словно пытаюсь почувствовать тепло нашего мальчика через них. – Мне кажется, он знал, что с ним скоро случится. За последнюю неделю его показатели ухудшались с бешеной скоростью, но он всем своим видом старался показывать, что все в порядке, особенно перед Эвелин, – уточняет он. – А сегодня они преодолели критическую отметку.
– У него не было шансов, – тихо выговариваю то, что было очевидным для всех.
– Один на миллиард, – его слова заполняют комнату тяжелой правдой.
– Вы с самого начала знали и поэтому разрешили забирать его отсюда.
– Да, – отвечает он, кивая головой. – Он должен был почувствовать себя полноценным человеком.
– Вы знали, что это произойдет очень скоро?
– Да. К сожалению, я знал.
– И вы молчали, чтобы не травмировать сильнее Эви? – мой голос больше не дрожит.
Он кивает, и во мне вспыхивает понимание: это не просто профессиональный долг, это забота, которая выходит за пределы любой формальной связи. Это нечто большее, чем просто отношение врача к родственнице пациента.
– Я хотела бы у вас кое-что попросить, – глубже вдохнув, я решаюсь на непростую просьбу. – Возможно, это будет похоже на шантаж, но я очень надеюсь, что вы сможете мне помочь, – говорю я, но продолжаю идти на крайние меры: – Помочь Эви.
– Что нужно делать? – его взгляд не отпускает моего.
– Ранее вы сказали, что Эвелин желательно отвезти как можно дальше отсюда. Я сделаю это. Только вы не должны никому сообщать эту информацию. Ни о нашем местонахождении. Ни об Эви. Ни о Диазе. Ни обо мне. Ни о чем. Вы должны делать вид, что нас никогда и не существовало.
– Мистер Каттанео? – спрашивает он, будто знает, что этот человек – основная причина моей просьбы.
– Людям с этой фамилией в первую очередь, – твердо отвечаю я.
– Вы сделали что-то противозаконное? – без тени взволнованности спрашивает мистер Паркер.
– Нет.
– Этой информации мне более чем достаточно.
– Если кто-то придет, вы должны незамедлительно связаться со мной. Я позвоню на ваш номер, как только мы будем на месте.
– Я все понял, – говорит он, кивая головой. – Эвелин должна будет остаться здесь еще на некоторое время, а через пару часов вы уже сможете ее забрать. Диаз…всю информацию я пришлю Эвелин.
С легким кивком головы, полная противоречивых эмоций, я выхожу из больницы. Легкий ветер пробирается по телу, когда я опускаюсь на лавочку рядом с Домом, который выпускает из своих легких едкий дым.
– Как ты? – Он первым нарушает такую уютную, но опустошающую тишину.
– Разве на моем лице не написано жирным шрифтом слово «облажалась»? – отвечаю вопросом, не поворачиваясь к нему.
– Тея, ты не облажалась. Ты ничего не могла сделать. Никто не мог, к сожалению, – говорит он и, потушив сигарету о стоящую рядом урну, выбрасывает ее.
– О, поверь, Дом, я облажалась по полной. И в ситуации с Диазом, и в ситуации с Каттанео.
– Ты так в этом уверена? – недоверчиво спрашивает он.
– Да, Дом, я уверена.
– А это что? – спрашивает он, кивая на вещи в моих руках.
– Диаз передал, – опускаю взгляд на его телефон и планшет для рисования.
– Ты включала?
– Еще нет.
– Включи, посмотри и убедись, что ты не права, – говорит Доминик и отходит к своей машине.
Оставшись наедине с собой, первым делом я снимаю блокировку с телефона, который вместо главного экрана показывает сразу галерею. Последнее видео, длительностью в две минуты сорок четыре секунды, с надписью по центру:
Увидев этот текст, внутри меня в моменте что-то взрывается и рассыпается, разрезывая осколками органы.
Нажав на кнопку включения, перед моими глазами появляется уставшее лицо малыша Диаза, который внимательно смотрит в камеру и с трудом выдавливает легкую улыбку.
