О мои ладони трутся ее твердые соски через два слоя ткани, зубы смыкаются на ее шее. Я, как малолетний пацан, оставляю на ней засосы, мечу территорию и в голос ржу про себя – немыслимая фигня. Ее горловые стоны звенят в ушах, распаляя, устремляя кровь со всего тела прямиком в пах. Да я кончусь прямо здесь, если…
– Арсений… – Булочка с развратно красными губами от укусов шепчет мне в рот, уворачиваясь от моих выпадов. – Стой. Пожалуйста…
И этот ее умоляющий тон быстро отрезвляет меня, как ведро ледяной воды на голову. Чувствую себя сразу каким-то абьюзером. Все, что могло встать, падает замертво. Я молча киваю ей, отстраняюсь. Трогаюсь с места и тут же торможу, потому что красный, блин. Совсем теряю с Булочкой фокус – если рядом она, вижу только ее. Я попал, да?
– Дома поговорим, – произношу спокойно больше для себя, разгоняя тупые мысли. Включаю негромкую музыку и щелкаю Огневу по носу, чтобы та улыбнулась.
Только дома как-то не до разговоров становится. Когда Булочка крутит огненной задницей у меня на кухне, делая мне горячий чай с малиной и всякой хренью, которую с собой в банках из общаги притащила, я не могу на нее злиться. Да она меня даже не раздражает, мельтеша перед глазами. Кажется, что подходит сюда лучше черного «свэговского» чайника из лимитки, который я притащил из Германии. Пока девчонка суетится с лекарствами, я зачем-то представляю, что ее рядом нет и у меня, как всегда, Рус с Саней тусят, потому что с телками я обычно пересекаюсь на нейтральной территории. Так от одной только мысли об этом сразу руки к ней тянутся. Сами. Перехватив ее, усаживаю к себе на колени, а она снова…
– Арсений! Я чуть не разлила кипяток! Тебе на штаны!
От ее слов меня передергивает, и я громко тяну воздух сквозь зубы, оставаясь максимально серьезным.
– Знаешь, какие штрафы предусмотрены за порчу объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО?
– Чего? – Брови Огневой прыгают вверх, а сама она едва сдерживает смех, крепко сжимая кружку в руках.
– Тебе придется расплачиваться до конца своих дней, – произношу почти как Бонд с его «взболтать, но не смешивать». Только Булочка не течет от моего тона, а, убрав горячую воду подальше и оседлав меня, ухахатывается мне в шею. – Эй, я вообще-то серьезно, Огнева.
Но сам быстро теряю всю суровость и крепче обнимаю ее. Она сидит сверху, трется об меня при любом движении, а я целую Булочку в плечо, вместо того чтобы стянуть с нас обоих джинсы. Я попал, да. Страшно, капец, но жить с этим вроде бы можно. Думаю.
– Ты же знаешь, что я бы не поцеловала Диму в ответ? – бормочет она еле слышно, потому что все еще прячется в сгибе моей шеи, и щекочет каждым словом.
Знаю ли я? Наверное, да. Но от этого ни хрена не легче.
– Знаю, что он бы засосал тебя, если бы я там не появился.
– Но я бы ему не ответила! – Она даже подпрыгивает, садится ровнее, с серьезным видом смотрит мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты понимал, что я не из тех, кто лишается девственности с одним парнем и тут же бежит целоваться с другим. Если в твоем мире это допустимо и нормально, то для меня нет. Но мы это все не обсуждали, и я не знаю, что бы ты делал после всего, если бы Карина…
– У меня на нее не стоит, – обрубаю я.
– Не важно, – рычит, заводясь, Огнева, – да любая другая!
– У меня на них тоже не встанет, – резко торможу я эти залпы сомнений.
– Блин, Арсений! Я просто хочу сказать, что не знаю, ответил бы ты на поцелуй любой другой девушки сейчас и нормально ли это для тебя. Просто я на все сто процентов не смогу так, поэтому…
– Я бы тоже не ответил, – вкрай успокоившись, выдаю я твердо и уверенно. Потому что совершенно ясно это понимаю, пока Булочка нервно тараторит, глядя на мои губы, лишь бы не смотреть в глаза, дергается и сходит с ума. Я крепко сдавливаю пальцами ее бедра, чтобы не двигалась, жду, когда встречу ее взгляд, и она перестанет жевать свою губу.
– Ладно, хорошо, – начинает она неуверенно, а потом смелеет на глазах и превращается в ту самую училку, которую ты поимеешь в мыслях десятью разными способами, пока она будет тебя строго отчитывать: – Только не нужно больше таких громких сцен. Мы всегда можем и поругаться, и обсудить все с глазу на глаз. Мои родители никогда не выясняли отношения при мне.
– У меня такого прекрасного примера перед глазами не было, – ухмыляюсь я, вспоминая, как мама выкидывала отцовские вещи с балкона, когда мы жили все вместе в «трешке» на Западном. Забавно, что с тех пор он нехило поднялся, а на личном фронте у него мало что изменилось. Другой любви, кроме мамы, швыряющей в него тарелки, он так и не нашел. Мы, Громовы, видимо, однолюбы. – Я тебя услышал, но это не значит, что я буду молча наблюдать, как к тебе кто-то лезет. Разнесу любого, а потом тихо-мирно поговорим наедине, так уж и быть.
– Арсений, – хихикает девчонка, задушив меня в объятиях. – Какой же ты…
– Потрясающий? Сексуальный? Невообразимый?
– Невыносимый, – шепчет она тихо, а шлепок по заднице за это получает очень даже звонкий. – Ауч! – возмущается, потирает бедро и произносит с тоскливой грустью: – Мы за бургерами не заехали.
