— Острая, распространённая и тянущая. — пытаясь описать то, что её просили, всё с большим и большим трудом отвечала Елизавета. На лбу девушки выступила испарина, она становилась всё более и более бледной. — Главное, чтобы с ребёнком ничего не случилось… — промолвила она пересохшими губами.
Лаврова понимала, что всё плохо. Очень плохо. Хуже почти не может быть. И главное, она не могла оказать помощь. Никакую. Внутри её всю трясло и очень хотелось плакать. От бессилия.
— Лиз, я не знаю, что нам делать. Ситуация критическая. Я не могу ни давящую повязку наложить, ни тампонаду сделать. Нечем. — призналась Калерия.
— Давай я зажму рану рукой и попробуем идти дальше? — прохрипела Елизавета.
— Ты сможешь? — пристально взглянув на неё, усомнилась в успехе такого предложения Лера.
— Будем пробовать. Другого выхода нет.
— Хорошо. Тогда ты зажмёшь рану рукой, обопрёшься на меня. Будем идти одновременно, но я буду помогать тебе. — разъяснила с видом генерала, ведущего за собой отряд, Калерия.
Дальнейший путь был ещё более тяжёлым. Лавровой пришлось фактически тащить на себе подругу, то и дело интересуясь её состоянием, давая передышки, смачивая ей губы водой.
Опустилась ночь, однако, Лера понимала, что останавливаться им нельзя. Перед ними стояла одна задача: как можно скорее добраться до госпиталя, ни теряя ни секунды, даже на отдых и сон. Она осознавала, что за это время кровопотеря усилится, кроме того, может начаться заражение и если не поторопиться, то Елизавету спасти будет нельзя.
Всходил рассвет, когда девушки увидели впереди равнину с несколькими строениями и обе поняли, что перед ними, как раз полевые штабы. Оставалось буквально пару километров.
Внезапно, Толкачёва остановилась.
— Лиз, ты чего? — перепугалась Калерия.
— Всё, Лер. — полушёпотом ответила подруга.
— Что всё? Лиз! Нам немного осталось! — начала подбодрять её девушка.
— Это мне немного осталось. Совсем чуток. Всё, Лер. — повторила Елизавета.
Она отрвала от живота руку, которая была вся в крови — засохшей и свежей, и опустилась на землю, ложась на спину.
— Лиза, нет! — замотала головой Лера, пытаясь хоть как-то изменить плачевную ситуацию, уверить подружку и себя, что шанс ещё есть! Его не может не быть. — Лизонька, вставай, ты что! Мы справимся! Лиза! — она опустилась на колени рядом.
Лиза тяжело и часто дышала, её кожа стала почти что мраморного цвета, была холодной и влажной. Лаврова с трудом нащупала пульс — сердце подруги медленно и тихо отстукивало. Почти не билось. Конечно, начавшийся сепсис, сильнейший болевой шок, кровопотеря — не самый лучший букет, особенно для беременной женщины, организм которой и так работает на пределе возможностей, отдавая почти всё ребёнку.
— Лиза, не умирай! — роняя слёзы, как ребёнок, проговорила Лера, понимая, что сделать уже не может ничего. Она нежно гладила Толкачёву по голове, а та, внимательно смотрела на неё, словно пыталась запомнить.
— Видишь, как всё получилось, Лерка… — шептала из последних сил Лиза. — Поздно мы с тобой поговорили, столько времени потеряли, дуры… А в жизни никогда нельзя отказываться от важных вещей и главных для тебя людей… Потом может быть очень поздно… Я люблю тебя, Лерка. Ты самая лучшая подруга. — она взяла её за руку. — Ты теперь за нас двоих живи и не растрачивай себя понапрасну на эти ненужные войны. Живи, слышишь? Другого шанса не будет… — голос Елизаветы затихал.
Калерия всё гладила её по голове, наклонившись, целовала в лоб и плакала. Не могла ничего говорить.
— Небо то какое… Красивое. — произнесла Лиза, посмотрев вверх. — И так жить хочется… — после этого, подруга замолчала. Уже навсегда. Смотря в бескрайнее, голубое небо.
Лаврова взглянула на мёртвую Елизавету и не смогла сдержаться: закричала, завыла во весь голос. В голове киноплёнкой проплывали воспоминания связанные с подругой — все их диалоги, встречи, их учёба в университете, их безумно долгие разговоры вечерами и ночами, смех, шутки, свадьба, на которой Лиза поддерживала её как могла. И как же было тошно и больно в тот момент!
После первого порыва горя, Лера замолчала, взглянула на бездыханное тело и осторожно закрыла Лизе глаза. И ощутила опустошение. Абсолютное.
Всё это время у неё был стимул идти, вернуться, помочь добраться подруге, которая была беременна, спасти её и ребёнка, а для этого выжить самой. А теперь этот стимул исчез. Умершая у неё на руках Елизавета, как будто бы оборвала все нити, связующие Калерию с жаждой к жизни. Свет выключили. Резко и мгновенно. И силы кончились. Это она ощущала очень хорошо. Полная невозможность двигаться, жесточайшее изнеможение. Пока было желание идти, добраться до цели, это всё не ощущалось. Тело просто работало на пределе всех мощностей и непонятно откуда взявшихся сил. Невзирая на боль, на усталость, она шла. Не ощущала ничего, кроме желания достигнуть конечного пункта. Но теперь, когда так внезапно не стало Лизы — всё обесценилось.
