– Я, честно говоря, плохо помню, что было там, кроме какой-то странной забавной чуши, пока ее не сменили довольно интересные детективные расследования – однако у одного моего знакомого сохранились первые оригинальные выпуски, написанные еще до Второй мировой войны, которые он и отдал нам с товарищами. Эти истории были простыми, но в них была своя атмосфера, и они стали для меня первым вдохновением. Правда, моим друзьям больше всего нравились всякие суперспособности, а мне – Бэтмен и Зорро. Хотелось совершенствовать собственные физические способности и интеллект, укрепляя волю, чтобы раскрывать самые запутанные злодейские интриги по всему миру и помогать другим. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – До сих пор помню, как однажды с Таней нашел голубую сойку с переломанным крылом. Мы долго ухаживали за ней, и когда она после долгих месяцев зимы наконец смогла расправить крылья, чтобы взлететь в небо, навстречу свободе – мне кажется, тогда я впервые был так счастлив оттого, что сам смог сделать кого-то счастливым.
Они снова замолкли, каждый думая о своем. Наконец, Дезмонд заговорил вновь:
– Знаешь, эти месяцы на самом деле так сильно изменили нас обоих. И в то же время… помогли нам открыться друг другу. И сейчас, когда мы сидим вот так вот вместе, ты кажешься… моложе, что ли. В рубашке, без своего пиджака. Как будто совсем другой человек. Или же… тот, кем ты всегда был на самом деле. – Дезмонд замолк, глядя в небесную даль. – Твоя страсть к музыке – я даже помню, как ты любил раньше играть на гитаре, вместе с остальными рассказывая нам всякие истории из своей жизни ночью у костра. Все эти вещи – они ведь делали тебя счастливым, и в такие моменты с тобой было так приятно проводить время. Почему ты в итоге бросил их? Ведь потом… ты вдруг изменился, стал таким нелюдимым и угрюмым, что мне начало казаться, будто тебе уже не нравится проводить время со мной – были только эти невыносимые тренировки да разговоры про кредо, которое стало казаться мне бредом фанатиков. Пока в конце концов ты… – Он замолк, коснувшись пальцами шрама на губе. После чего снова посмотрел на отца. – Что случилось с тобой на самом деле?
– Что ж. Думаю, ты и сам давно понял, что ради нашего дела нам приходится многим жертвовать. – Уильям сделал вдох, когда к нему стали возвращаться все остальные воспоминания. – Наверно, это трудно было сказать по моему поведению в последние годы, но когда-то ведь я работал в качестве контактного лица ассасинов по всему миру, вербуя новых людей и устанавливая связи в странах, которые оказались изолированными от остального мира. В молодости после университета я хотел стать американским дипломатом в Советском союзе, однако разочаровался в этом, когда понял, что любому государству нужен мир, только если это удовлетворяет его интересы, и потому решил посвятить всю свою жизнь служению братству. Я никогда не жалел об этом решении, но… годы войны один за другим забрали мою первую команду, моих друзей и товарищей – тех, кто был мне дорог, и тех, кто сражался со мной бок о бок. От этого мне, похоже, становилось всё труднее уживаться с людьми и заводить тесные связи – но потом у меня появилась семья, ты, Фэйт, а там и возможность хоть немного работать с детьми, и мое душевное равновесие немного наладилось. А затем – я внезапно узнал, что Дэниел Кросс убил нашего наставника, тамплиеры начали уничтожать наши лагеря, бремя главы братства легло на мои плечи, и мне не оставалось ничего, кроме как искать способ, чтобы сохранить наших людей и мою семью. – Его голос дрогнул. – Я так старался за всем уследить, что совсем перестал проводить время с тобой, кроме этих самых тренировок, пытаясь подготовить ко всему, – хотя понимал, что они становятся только тяжелее, а я всё больше отдаляюсь от тебя. В конце концов, похоже, я совсем перестал держать себя в руках – не понимая, зачем я всё это делаю и удерживаю тебя там, ты тоже стал нелюдимым и совсем перестал уважать меня и кредо, и каждый раз, когда я пытался спросить, в чем дело, ты всё время сбегал или язвил мне в ответ, не желая слушать. Помню, в наше последнее Рождество я хотел подарить тебе мою любимую книгу и наконец-то нормально поговорить обо всём – а ты просто ухмыльнулся и бросил ее в горящий камин. Тогда я окончательно осознал, какая пропасть лежит между нами, но что делать дальше – понятия не имел. И я представить не мог, что однажды буду вести себя по отношению к своему сыну так же, как и люди, которые пытались лишить меня всего, что было мне дорого.
– Пап…
Он вдруг почувствовал, как две руки обхватили его шею сзади. И, повернув голову, увидел Дезмонда, обнявшего его.
– Ты не такой, как они. Совсем не такой. – Ему показалось, будто он услышал, как Дезмонд тихо шмыгнул носом. – Прости, что я назвал тебя так. Я и представить тогда не мог, что тебе могло быть так больно услышать такое о себе.
