Ложась спать в последний день лета, проснулся я, как и следовало ожидать, уже осенью. Настенные часы в виде Гарфилда показывали ровно десять. «Черт, как рано, – подумал я, – надо бы еще поспать. Или стоп. Какой сегодня день?» Нащупав рукой мобильный на прикроватной тумбочке, я взглянул на дисплей: первое, мать его, сентября, а значит, все начиналось снова, с той лишь разницей, что теперь я был на курс старше. От досады я уткнулся лицом в подушку и лежал так пока не почувствовал удушье – наверное, секунд сорок или вроде того. Это привело меня в чувства. Перевернувшись на спину, я потянулся и, тщательно почесав мудя, приподнял голову. Погода за окном не слишком способствовала благостному настроению. Небо было серое, мятое и какое-то недовольное, как будто у него начался ПМС или просто зудела задница. Последние две недели вообще выдались довольно паршивыми – дни напролет шел дождь, солнца никто не видел с середины августа, а ветер дул как скотина. Газоны и кроны деревьев все лето покрытые городской пылью, как будто матовым напылением, едва отмылись до блеска и сразу же подернулись ржавчиной. Я до последнего верил, что может хоть в этом году осень не наступит, но судя по всему, это было безосновательно – природа не сулила ни единого шанса. Что ж, оставалось жить дальше и надеяться, что не будет зимы.
Умывшись и наскоро позавтракав хлопьями с молоком, я облачился в новый, доселе всего раз надетый, пижонский костюм, сияющие лакированные туфли и вышел из дома.
Сиротливые полупустые улицы уже успели заполниться автомобилями вернувшихся с дач и курортов горожан. Свежеуложенный, черный еще, асфальт радовал глаз и подвеску, впрочем, кое-где по-прежнему зияли ровные прямоугольники ободранного и не обновленного еще покрытия. Меня всегда это забавляло – весной, когда лед, наконец, тает, а дороги напоминают Маасдамский сыр, московские власти с энтузиазмом берутся за ремонтные работы, которые, не прекращаясь, длятся все лето и осень, то тут, то там перекрывая или затрудняя движение, и заканчиваются только к зиме, чтобы плоды их вновь оказались погребенными под толстым слоем снега и льда. В итоге по нормальным дорогам поездить так и не удается.
Вновь оживший Московский университет тоже был перекопан и напоминал теперь муравейник на рассвете – студенты, объезжавшие дорожных рабочих, вылезали на встречную, ломились сквозь узкие щели и, где возможно, по тротуарам. В МГУ, как и в целом по городу, главным образом действовало только одно правило: первым проезжает тот, у кого круче тачка, но если мнения двух водителей на этот счет расходились и уступать никто не хотел, получалось, что не ехал никто – или ехали оба, сигналя и крича в матюгальники, что-нибудь вроде: «Эу, я тебя лавашну! Проехать дай!» Это нередко заканчивалось авариями и еще большими пробками.
Подъезжая к университету, я набрал номер Вовы Барышника.
– Здарова. Ты в МГУ? – поинтересовался я.
– Здарова, да, со Светой в Максе, но тут ловить нечего – нет никого.
– Ясно. Дунуть есть масть?
– Не, ну а как еще? – удивился Барышник.
– Дождись тогда, сейчас подъеду.
– Давай, я здесь, – он повесил трубку.
Выйдя из такси у самого Макса, я направился ко входу, разглядывая по пути новоприбывший молоднякиз южных республик, к 2006/2007 учебному году составлявший уже добрую половину всех вновь зачисленных. С первого сентября и до первого кипиша (который обычно случался уже второго числа) эти ребята всегда держались довольно скромно, чего не скажешь о второкурсниках, толпившихся здесь же: в большинстве своем дорого и претенциозно одетые, они разговаривали громко и подчеркнуто развязно, разнузданно размахивая руками и потрясая ключами от родительских автомобилей. Не желая тратить время, чтобы персонально ручкаться с каждым, в том числе с дюжиной совершенно незнакомых мне людей, я кивнул тем, кого знал и вошел в Макс.
Света и Барышник, сидели за столиком в курящей зоне. Она, в боевой раскраске, увешанная брюликами и аксессуарами по цене самолета, с расслабленным видом ела салат, то и дело вытирая салфеткой надутые пухлые губы; он крутил головой, тыкал пальцем в навороченный коммуникатор и непрестанно что-то бубнил, словно помешанный.
– Как ты? – протянул я Барышнику руку.
– Пойдет. Как сам, братан? – поднявшись, приветствовал он меня.
– Отлично. Светкин, – обратился я к ней. Не прожевав свой салат, она вытянула шею, и мы облобызались.
– Че, как лето? – спросил я ее, когда она, наконец, проглотила.
– Прекрасно, дорогой, весь август с мамой на лазури проторчала. Как твое?
– Тоже неплохо – на Гоа летал, – ответил я и повернулся к Барышнику, – у меня пакет. Можем до бейсбольного прогуляться.
