— Незачем. Сами разберутся, — скупо отвечает тот. — Моя задача вынести отсюда тебя. И вылечить, — добавляет он, делая упор на последнем слове. Больно уж ярок румянец на щеках его избранницы. А этот лихорадочный блеск в глазах разве не свидетельство того, что хворь прогрессирует?!
У парадного входа, за последним фонарём, растопырив холодные черные лапы, их подстерегал мрак. Киприан окунулся в него без колебаний. Главное — подальше от театра, прочь от обители обмана! Впрочем, с «обителью обмана» он несколько погорячился. В конце концов, не одни же мошенники и лиходеи выступают на подмостках!
— А я слышала шёпот, — млея в объятиях, призналась Юлиана. — И сейчас слышу. Скрипучий такой, старческий. Лопнуть мне на месте, если эти шептуны не носят моховую бороду и не нарастили дюжину-другую годичных колец!
— И о чем же они говорят? — не замедляя шага, настороженно спросил Киприан.
— Бубнят что-то насчет Мерды. Человеческих жертв ей, видите ли, подавай. Троих за вечер укокошила… Стоп! Погоди. Я, наверное, брежу.
Остановка последовала резко, как если бы впереди вдруг разверзся ров. Глаза на прекрасном лице зажглись и полыхнули багряным огнём.
— Когда это началось? Когда ты стала воспринимать речь деревьев?!
Юлиана смешалась. Давненько к ней не обращались столь суровым и требовательным тоном!
— Думаю, после того как мы… Ну, впервые поцеловались, — поборов неловкость, выложила она. И быстренько переключилась на менее щекотливую тему: — А что насчет тебя? Вот уж не знала, что ты сумеешь найти общий язык с мёртвыми деревяшками!
— Да я и сам до некоторых пор не знал. Скорее всего, в тот день ты почерпнула у меня часть сил. А я… Принять в себя человека и остаться прежним… Немыслимо!
— Говоришь так, будто горькую пилюлю принял, — фыркнула Юлиана.
Киприан пропустил ее высказывание мимо ушей и принялся размышлять вслух:
— Если у обоих явлений общий корень, стало быть…
Делиться умозаключениями он передумал. Опустил Юлиану на ноги, словно вдруг утомился нести, подвёл к какой-то колоннаде с моргающим лампионом по соседству и внимательно вгляделся в лицо, словно бы изучая.
«Тут одно из двух, — решила Юлиана. — Либо он бесчувственное полено, либо его выдержка достойна полководца».
— Надо кое в чем убедиться, — после затянувшейся паузы сказал человек-клён. — Считай это экспериментом.
Провел пальцами по щеке, очертил линию подбородка, и, не дожидаясь согласия, накрыл ее губы долгим, дурманящим поцелуем. Эксперимент? Как бы ни так! Мир сделал очередной беззаботный кувырок, обрушив на Юлиану звездное небо. Колени подогнулись, и если бы Киприан не прижал ее к себе, она в сладостном бессилии рухнула бы на каменные плиты.
Ее переполняло ощущение яркого, неописуемого восторга, какой доселе испытать не доводилось даже во снах. Посреди лютой зимы и безжизненной ночи она переживала весенний рассвет. Из недостижимой дали, где круглый год цветут луга, прилетели ароматы вереска и зверобоя. Перед глазами заплясали разноцветные пятна конфетти, а тело окутала тёплая волна блаженства, словно от макушки до пят ее обнимал ветер.
С Киприаном творилось нечто куда более странное. Жжение в области солнечного сплетения — еще цветочки. Колючие мурашки по спине — вещь обычная. Эксперимент обещал затянуться по иной причине: границы привычного мира и его собственного тела начали растворяться в беспредельной вечности. И ощущения эти были прямой противоположностью грубым, однозначным чувствам во время превращения в дерево. Телесная оболочка не затвердевала, не покрывалась наростами коры. Напротив, она испарялась, как влага испаряется с поверхности листьев в знойный полдень. Очень скоро Киприан перестал различать, где кончается он и где начинается Юлиана. Их мысли сплелись воедино. Колоннада подернулась дымкой и исчезла с глаз долой. Нырнул в небытие фонарь. Восприятие обострилось до предела.
Утрата тесной земной оболочки на миг воскресила в уме картины из прошлого. Память услужливо выдавала кадр за кадром: умиротворяющий шум водопада в богатстве пышной зелени, меч в инкрустированных ножнах, озорная девчонка с косичками, которую нужно опекать, точно малое дитя. Но ему не в тягость. Над Киприаном не довлеют законы природы, усталость и болезни чужды ему, как чуждо всё человеческое. Всё, включая страстную привязанность.
Светлый Энемман, неизменная лёгкость полёта и счастье, переполняющее до краёв, — отчего им на смену пришло глухое отчаяние? Зачем Антея отреклась, зачем связала себя гибельной гордыней?!
Антея… Она предстала перед его внутренним взором столь чётко, что казалось, можно дотронуться до нее — и она не убежит, не испарится, как мираж. Не скроется в чаще пугливой ланью. Сейчас она даже не подозревает, что за ней следят.
Но пора прекращать. Сколь ни велико удовольствие, растягивать его опасно. Так и от счастья недолго помереть.
