– Все мы не раз сталкивались с теми, чья жизнь была искалечена, – продолжал он. – Однако эти люди не стали убийцами. Нет, здесь кое-что другое. Если вы помните, здесь, у Жоана, Маэль всегда садился спиной к стене, чтобы не позволять дотрагиваться до его горба, и у него была для этого исключительно веская причина. Мы ничего не поняли, потому что такие случаи – большая редкость. Однако именно на эту ситуацию указывают оплодотворенные яйца, раздавленные в кулаке жертв, как и слова мэра и Гаэля на пороге смерти: «…вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Я слишком поздно восстановил начало настоящей фразы Гаэля: «вик» – это не «виконт», а «ивик» – Ивиг, фамилия Маэля. «Орб» – это горб… Гаэль действительно любил хлопнуть его, да еще как. «Ивиг… горб… хлоп…» Кто кого хлопнул? Браза? Так послышалось доктору, так это расшифровал Маттьё, и мы вслед за ним. Я поискал слово, похожее на эту фамилию и придающее фразе смысл. Получилось: «Ивиг… горб… хлопнул… брата… умер». Я забрался на свой дольмен, лег на камень. Яйцо, уничтоженный эмбрион, брат, горб. Я не мог взять в толк, благодаря какому тайному безумию горб должен быть братом, а не обычным горбом. Но другого пути не осталось. И я стал искать.
– И вы нашли, – подхватил Меркаде, – что иногда, очень редко, один эмбрион прикрепляется к другому и частично развивается на нем. Он может прикрепиться к будущему ребенку в любом месте: на лбу, в животе, на спине. И это действительно его близнец. Когда ребенок появляется на свет, не замеченный при рождении несформировавшийся плод, который он носит в себе, может долгие годы расти, у него может появиться нечто похожее на черепную коробку, волосы, элементы грудной клетки, зачатки конечностей. Нежизнеспособный, недоразвитый плод может походить на горб, выросший в том месте, где он прикрепился, и на ощупь быть довольно твердым.
– Это так, Маэль? – спросил Адамберг. – И к этому недоразвитому брату-близнецу ты был горячо привязан. Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что у тебя на спине брат, а не горб? Одиннадцать? Тринадцать? Поэтому-то ты терпеть не мог, когда тебя хлопали по «горбу»? Ведь ты считал, что каждый шлепок наносит вред твоему брату-близнецу и может его убить. Об этом и говорил мэр, когда называл тебя обманщиком? Ты убедил всех, что у тебя горб, хотя речь шла совсем о другом. Почему ты так и не сказал правду? Тебе еще в подростковом возрасте должны были объяснить, что этот брат-близнец мог начать умирать, вызвать воспаление и убить тебя. И твои родители, которые тебя любили, очень хотели сделать тебе операцию. Но ты этому всегда противился изо всех сил. Ты решил сохранить близнеца во что бы то ни стало. И ты его сохранил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду: во-первых, потому что все стали бы разглядывать тебя как диковинного зверя, еще назойливей, чем обычного горбуна, а во-вторых, тебя не оставили бы в покое, пока ты не избавился бы от этого опасного для жизни брата, или скорее – уж извини – кусочка брата. На это ты был не согласен. Он был тебе не просто спутником, он был твоим двойником. Маниакальное желание его сберечь было так велико, что страх его потерять из-за шлепков по спине сводил тебя с ума. Особенно тебя бесил Гаэль, любитель всех задирать и подкалывать, за вечер он мог раз десять крепко хлопнуть тебя по спине: «Ивиг… горб… я хлопал его брата… он умер». Он был королем шлепков. Анаэль, живая непосредственная натура, очень
А потом случилось то, что должно было случиться. Эмбрион умер и вызвал заражение крови, которое могло свести тебя в могилу за сутки-двое. Доктор силой увез тебя на скорой. У тебя был такой жар, что ты не мог сопротивляться. В Ренне, в больнице, близнеца удалили, и это спасло тебе жизнь.
Согнувшись пополам и сжав руки, обессиленный Маэль не произносил ни слова, но было видно, что он напряженно слушает собственную историю.
– Эта потеря послужила спусковым механизмом, и ты стал убивать. Однако твой гнев начал разгораться еще раньше, и ты разгуливал по улицам, изображая Одноногого, чтобы, как ты сам сказал, «портить людям жизнь», то есть пугать их.
