Адамберг обвел взглядом коллег: все они, кроме Вейренка, смотрели на него с подозрением, замешательством, тревогой. Он их понимал. Ему самому понадобилось много времени, прежде чем его мысли сосредоточились на Маэле.
– Честно говоря, я не могу последовательно вам изложить, как я до этого додумался, – сказал он, поднявшись уже без костыля, но не потому, что хотел прочитать им лекцию, а потому, что не мог долго сидеть на месте. – Вокруг роились целые тучи вопросов, они не были ни логичны, ни связаны между собой и не желали удобно выстраиваться в цепочку. Все элементы были разрозненны, иногда неуловимы или непостижимы.
– Туманные мысли, – прошептал Маттьё.
Адамберг кивнул.
– По крайней мере, я могу сказать, что меня смущало и, по непонятной причине, заставляло испытывать дискомфорт. Все, или почти все, уже содержалось в последних словах Гаэля, но они и ввели нас в заблуждение. У нас был ключ, но он был закопан так глубоко, что мы не смогли им воспользоваться. Но я его, видимо, нащупал, сам того не понимая. К тому же с самого начала мне не давали покоя два слова, мне от них внезапно становилось не по себе. Все, что связано со словом «спина»: взвалить на спину, иметь за спиной. А еще, как ни странно, слово «сердечный». Я часто слышал его с самого приезда, когда нас стали постепенно знакомить с жителями. «Он человек добрый, сердечный». Казалось бы, «сердечный» – приятное слово, чем оно могло меня смущать? Потом еще было яйцо, которое мы объяснили неправильно, и «брион», обрывок слова, которое произнес умирающий мэр. Мы решили, что это «эмбрион», и не ошиблись, но все равно было непонятно, почему он не сказал «зародыш», или «плод», или «ребенок», что было бы более естественно. А еще мэр упомянул об «обманщике»: по этому следу мы тоже не пошли, ни вы, ни я, потому что мы не знали, как толковать это слово. Обманщик – это человек, изображающий из себя того, кем на самом деле не является. А еще слова «хлопнул Браза». Я вам говорил, что «хлопнуть» – неподходящее для этого случая слово. Никто ни в кого не стрелял, никого не убил, скорее «набил морду», «отделал» или еще что-нибудь в этом духе, только не «хлопнул». Мне также трудно было понять, отчего Маэль приходил в ярость всякий раз, как его хлопали по горбу, хотя этим жестом люди выражали свое дружеское,
Адамберг неожиданно замолчал и потер щеки. – Извините, что я не могу рассказать обо всем по порядку: дело в том, что информация приходила к нам не по порядку, как и мои мысли – туманные мысли, Маттьё. Я долго размышлял над словами Гаэля, в том числе над этим «хлопнуть». Если он не имел в виду «застрелить», то что тогда? Можно хлопнуть по плечу, по спине, тогда это слово будет вполне уместно, но при чем тогда Браз? Этими выражениями обозначаются дружелюбные, сердечные жесты. «Хлопнуть по спине» прекрасно сочетается со словом «сердечно». Если кого и хлопали постоянно по спине из самых лучших чувств, так это Маэля, несмотря на то, что это вызывало у него раздражение. Можно было понять, что его выводило из себя маниакальное желание окружающих хлопнуть его по спине, преследовавшее его с самого детства и постоянно напоминавшее о том, что он горбун. Да его так все и звали – Горбун. Как будто нельзя было ни на мгновение забыть о горбе. Он ужасно от этого страдал. В юные годы над ним насмехались, его сторонились, показывали на него пальцем, а когда он стал взрослым, то окончательно превратился в Горбуна и перестал быть Маэлем. Да, Маэль, вся твоя жизнь состояла из постоянных страданий, боли, тоски, – сказал Адамберг, посмотрев на него. – Жизнь Норбера тоже была растоптана, правда по другим причинам: его предок Шатобриан отобрал у него личность, так же как Горбун завладел личностью Маэля.
Адамберг попросил Жоана принести горячего кофе и вновь заговорил только после того, как тот вернулся.
