Но не осталось даже грамма былых чувств. А, тем более, сейчас, когда его лицо разгладилось, лишившись привычной отрешенности, и стало настолько милым, что захотелось коснуться его ладошкой. Я сделала это осторожно, едва коснувшись его кожи, но он все равно встрепенулся; не проснулся, только сжал меня еще крепче, продолжая мерно дышать мне в висок, вызывая чувство трепета и успокоения.
Сейчас, в его руках, раскрасневшаяся после воспоминаний о ночи, я осознала, что почти вся моя жизнь встала на свои места. Сошедший поезд вернулся на рельсы – оставалось подправить лишь некоторые детали – и тихое но безумное счастье заполнит меня до краев. Захотелось сделать это как можно быстрее.
Поэтому я не без труда выбралась из удерживающего, точно лианами, объятия, так, чтобы при этом не потревожить сон парня, собрала бесстыдно разбросанные по комнате вещи, успевшие перепутаться за ночь с вещами Северского, вызвала такси домой, и на минутку заглянула к хозяину квартиры, чтобы еще разок взглянуть на свалившееся на меня счастье, а заодно, на случай того, если парень проснется до того, как я вернусь, успокоить его.
Я действовала по старинке и, как бы это не выглядело глупо, оставила ему лаконичную, но понятную записку, положив на тумбочку рядом с кроватью.
«Я скоро вернусь».
Я и правда собиралась вернуться так быстро, как только могла, а заодно рассказать ему о своих решениях и достижениях. Я знала, он это одобрит и искренне порадуется выбору, который я приняла. Обручальное кольцо я также оставила рядом с запиской – все-таки было неправильно носить его просто так, по собственно прихоти и без должной привилегии. Может быть, я дождусь того момента, когда оно на самом деле станет моим. Но это будет выбор Марата.
Дом встретил меня пустотой – никаких белобрысых французов не было и в помине, Миша, видимо, пропадал на работе, родители, потеряв всякую надежду на контроль над моей жизнью, а также упустив поддержку брата, разочарованные, уехали домой. Эта квартира всегда служила местом моей изоляции от мира, но теперь мое сердце обрело новый приют. Не комнату, где я создала свою собственную артхаусную тусовку с дорогими моему сердцу Шубертом и Бетховеном, а целую новую жизнь с человеком, ради которого я готова была променять все это на что угодно, лишь бы быть рядом с ним.
Я быстро приняла душ, надела привычные черные вещи, положив небывалое в моем гардеробе белое платье в дальний угол шкафа, и отправилась в университет, где меня ждал короткий и давно уже решенный и только ждущий осуществления разговор с куратором. Мне давно нужно было забрать документы и отказаться от нелюбимой профессии, вопросы, связанные с которой, вызывали лишь уныние и скуку и крушили на осколки все мое существо. Единственной плохой новостью было то, что теперь я буду реже видеть Ульку.
Но она, скорее, сама бы подписала мое заявление, чем встала у меня на пути. Еще хорошенько пихнула бы под одно место, чтоб я не медлила и тем более не сомневалась. К счастью, все мои немногочисленные друзья всегда оказывались на моей стороне и желали мне только счастья.
Дело решилось скоро и почти не встретило препятствий, за исключением бумажной волокиты. Особыми знаниями по предметам я все равно никогда не отличалась, так что держаться за меня смысла было никакого, а некоторые преподаватели, наверное, и вовсе вздохнули с облегчением, избавившись от нерадивой ученицы, совершенно не заинтересованной в их лекциях.
Дышать стало легче, а с плеч слетел многотонный груз, и я, с легкостью на сердце, решила, следуя налетевшему внезапно порыву, навестить театр, который тоже был мне своеобразным домом. Я не была там не так уж и много, но после стольких событий, казалось, что прошла целая вечность.
Никто не репетировал, а рояль отдыхал под черным чехлом; но в самом углу сцены, на ее краю, я увидела знакомую одинокую фигуру. Я замерла на входе, боясь нечаянно потревожить чужое уединение, но знакомый голос, гулко раздавшийся в тишине зала, заставил меня подойти к его обладателю.
– Привет пианистам, – улыбнулся краешками губ Дмитрий и, склонив голову, смерил меня внимательным взглядом, – Ты сегодня и без рояля светишься, – заметил он, а я смущенно улыбнулась, – Обычно, видишь тебя – и не понимаешь, тень ли, человек ли, но садишься за своего черного зверя, и сразу жизнью наполняешься. А теперь вся как живой источник. Любовь? – утвердительно спросил он, а я только шире улыбнулась, не отрицая свершившегося события. Отрицать очевидное – глупо, тем более, когда это настолько прекрасно, что заставляет тебя сиять.
– Почему вы здесь сидите в одиночестве? – спросила я, прислоняясь спиной к краешку сцены. Актер вздохнул, кинул взгляд куда-то вглубь зала, и облокотился рукой на одно колено, всем своим видом выражая грустную задумчивость и даже какую-то изломанную обреченность.
