– И я должен, по-твоему, считать, что причины, побудившие тебя подставить меня, имели в себе что-то благое? – раздался позади нас раздраженный высокий голос, на который даже я, находящаяся в состоянии оцепенения, отреагировала резким движением. Из-за кулис к нам вышел Лео, и его взгляд был полон презрения, а голос скрежетал недовольством. Петрушевский, по-видимому не ожидавший прихода нашего руководителя, нервно поднялся и посмотрел на того устало, но без вины во взгляде.
– Что молчишь? Не хочешь и мне излить душу? И как давно ты метил на мое место?
– Да как сказать… Так себе из тебя руководитель вышел, Лео.
– Не тебе это решать! – проорал Владленский, заставляя меня в очередной раз вздрогнуть, – Ты еще меньше достоин этого, раз действовал такими грязными методами, – он принялся гневно метаться по сцене и то ли себе, то ли мне объясняя свой праведный порыв, затараторил, то и дело срываясь на визг, – Пока я был в больнице, ты умудрился снюхаться со светорежиссером, подговорил его соврать про запись видеонаблюдения, и выставил меня виноватым в срыве собственного спектакля! Немыслимо! Абсурд! Я, Леопольд Владленский, ни разу бы… дело чести…Дошло до того, что меня, и правда, чуть не сместили! Но ты еще и умудрился своровать спектакль, написанный невинной девушкой и пригрозить ей вылетом из квартета, если она хоть что-то вякнет и не подтвердит придуманную тобой версию! Еще и оклеветал ее связью с нашим актером! Прямо трагедия выходит, с причитающимся злодеем, не находишь? – Лео опустил голос до шипения, а я слабо вникала в их разборки, сосредоточенная на собственной роли злодейки в судьбе Марата. Кажется, то что я слышала касалось Кати, Дмитрия и Лео. Что-то совершенно непредсказуемое и неправильное.
– Всем бы было лучше без тебя, – пожал плечами Петрушевский, поражая меня своей отстраненностью, – Сам же знаешь, что за глаза про тебя говорят.
– Выметайся из моего театра, – в голосе Лео звучала сталь.
Вокруг меня, еще недавно такой счастливой, и обретшей крылья, внезапно происходило крушение надежд. Я шла по длинному коридору, едва ли смотрела под ноги, едва ли понимала хоть что-то кроме того, что всё, что я делала – было неправильно. Я, замороченная на своей судьбе, оказалась слишком эгоистичной, чтобы разглядеть шквал неминуемых последствий, который затронет самого дорогого мне человека.
Я медленно брела по улицам, пряча руки в карманы, глядела на серое, точно угадывающее мое настроение небо, и надеялась, что озябшая душа найдет приют в объятиях спасительного пледа, найдет выход из сложившейся ситуации. До ужаса хотелось позвонить Марату и то ли отругать за вопиющую безответственность по отношению к своей судьбе, то ли сказать, как сильно я его люблю. Но принять такую жертву я точно не могла.
Ну а что я, собственно, могла? Заставить его поверить в свое равнодушие. Превратить чувства в игру, вдребезги разбив два сердца. Уничтожить искренность, а заодно и саму себя, но не позволить Северскому жертвовать своей жизнью. Пожертвовать любовью.
Решение сформировалось само собой.
В тот момент, когда я набирала номер своего бывшего парня, я умирала. Не физически, нет, умирала душа, которую я предала. Ее жалкие попытки протестовать волной прошлись внутри меня и задержались, задрожали на руках. Тремор ломал пальцы. Но я заставила себя быть сильной.
– Зина? – удивленно спросил Вася, ответив почти сразу. Голос был пропитан волнением и недоверием.
– Привет, – хрипло поздоровалась я, разглядывая траурные цвета моей одежды, а теперь и моей жизни – насквозь черные, – Что делаешь? – превозмогая себя, спросила у парня, надеясь, что мой голос не звучит слишком надрывно, а милая беседа не кажется фальшивкой.
– Я… ты… Зина? – переспросил он, пытаясь разгадать ребус моего звонка, – Что-то случилось?
– Нет. То есть да, – я вздохнула и собрала всё свое мужество, – Давай встречаться? – спросила у него, закрывая глаза.
– Я не совсем понимаю тебя, – я представила, как он нахмурился, – А как же Северский? – подозрительно протянул он.
– Это была просто игра, Вась. Ну сам подумай, когда бы я успела в него влюбиться, прошло так мало времени после нашего разрыва.
– Но… почему тогда была с ним?
– Так было нужно. Хотела заставить тебя ревновать.
– Это все была ложь?
– Ложь, – согласилась я. В каждом слове, в каждом вдохе. Сейчас, потом, навсегда.
– И ты до сих пор ко мне что-то чувствуешь?
– Хочу быть с тобой, – перефразировала я ответ, несмотря ни на что не способная на еще большее притворство, чем уже себе позволила.
– Это… неожиданно, – я услышала, как его голос наполнился надеждой и решимостью, – Но я рад. Я всегда знал, что моя Зина ко мне вернется, – он улыбался на том конце. Он радовался, а меня разрывало изнутри. Он не знал, та Зина, которой я была прежде, не вернется уже никогда.
– Да, – согласилась я, заставляя голос звучать ровно, – Встретимся?
– Конечно, хочешь, я приеду за тобой…
– Я сама приду… чуть позже. Сделай одолжение?
– Что угодно.
– Скажи… скажи своему отцу, что мы теперь вместе.
Молчание на том конце затянулось.
– Зачем?
