Донельзя грустный пассаж с Васей, мое бегство и старый кинотеатр еще в какой-то степени были связаны со мной и устойчиво удерживали форму в пределах классической жизни Зины Шелест. И мне бы удрученно вздохнуть об утерянном счастье, да только дальнейшие лоскутки воспоминаний не давали сделать ни одного глотка воздуха – что-то гибельное вселилось в меня в момент знакомства с Сережей, которого я тоже вспомнила, и неукротимая сила взвихрила другую меня на пик Олимпа – счастье, которое крушило стены купола, но на деле даже не принадлежало мне настоящей. Мои пальцы подчинялись чужой воле и исполняли чужую прихоть, а последние частички реальности ломались об мою предельно широкою улыбку, смех и желание поделить одиночество с почти незнакомым мне человеком, которому я почему-то в итоге дарила свое сердце и душу.
Я открыла глаза и ошарашено уставилась на Соню и Марата.
– Что это было? – едва слышно спросила я, вцепившись руками в стол.
– Ты про морально ущербного урода или про действие спидов? Впрочем, и то и то вызывает у меня разумный вопрос: где ты, девочка, умудрилась подцепить такую паршивую болезнь, как Татарский? – поинтересовалась Соня, подливая мне молока.
Я начинала кое-что понимать.
– Татарского зовут Сережа?
– Сережа – Сережа! – продекламировала девушка. – Кулак ему в рожу…
– И он чем-то меня накачал?
– И не похоже, что вливал в тебя силой, – заметил Северский. – Тогда как так вышло, Шелест?
Я кинула на него мрачный взгляд и рассказала им, вкратце, о моем знакомстве с Сережей Татарским.
– Красиво он тебя на жалость развел! – присвистнула Соня.
– Мне кажется, он был далек от притворства, – протянула я. Несмотря на то, что этот парень намеренно напичкал меня какой-то гадостью и неизвестно, что бы еще со мной сделай, не окажись Соня в нужное время в нужном месте, я помнила его слова и не сомневалась, что они были правдивы. И было очевидно, как несчастен Сережа Татарский в глубине своей, может быть, не самой лучшей души.
– Татарский не стоит сочувствия! – стальным голосом проговорил Марат.
– Почему вы так его не любите? – с вызовом спросила я, сама не до конца понимая, что и кому хочу доказать.
– Тебе мало того, что он накачал тебя наркотой, а потом привел в бар, не имея в голове и намека на платоническую любовь? Шелест, не придуривайся, что не понимаешь!
– Просто пытаюсь найти истину, – у меня закружилась голова от резкости его слов.
– Истина далека от сочувствия и состоит в том, что тебе не нужно якшаться с Татарским.
– Может быть, но это не тебе решать, – с вызовом глянула я ему в глаза и похолодела от низкого градуса взгляда парня. Какого бы мнения я не была о Татарском, колючие зеленые огни говорили без слов о ненависти к нему, которая едва ли возникла недавно – укоренившееся негативное чувство настаивалось годами и только больше усиливалось, подогреваемое недавними событиями. И дразнить Северского, как быка красной материей, мог только умалишенный. Либо Зина Шелест, неясно отчего ощетинившаяся на в целом разумные предостережения – даже факт того, что мне было элементарно жаль Сережу, который, в отличие от меня, барахтался в одиночестве не по своей воле, не оправдывал моего отчаянного и в какой-то степени по-бараньи упрямого порыва делать только то, что я захочу, а не идти на поводу у запретов.
Однако совсем не Татарский спасал меня ночью в незнакомом баре, не он уже второй раз благодушно оставлял меня на ночь в своей квартире, и совсем не у него в глубине глаз я находила что-то, что цепляло, подобно рыболовному крючку, мои мысли. И Северский, если и казался холодным и непробиваемым айсбергом, то уж точно не был равнодушным и бесчувственным. На деле, только он и заботился обо мне в последнее время. Поэтому я безоговорочно капитулировала и готова была уже признать это, но в этот момент моя память решила восстановить заключительные кадры вчерашних событий, которые заставили меня пораженно замереть.
Как оказалось, последний порыв моей нежности и беззастенчивой преданности прошлой ночью я дарила совсем не Сереже Татарскому. Не к нему прильнула в беззастенчивой ласке, и не его встретило радостным стуком мое воспаленное мнимым счастьем сердце, которое даже в отравленном болезнью организме едва ли могло лукавить и обманываться в искреннем чувстве.
Даже не капитуляция, а полное фиаско мира Зины Шелест заставило меня в ужасе отпрянуть от всё еще прожигающего меня взглядом Северского.
– Значит, Татарского ты защищаешь, а меня боишься? – с кривой усмешкой прокомментировал парень мой жест, понятый им превратно. – Ты заставляешь меня думать, что мы с Соней оказали тебе медвежью услугу, – слова с горьким привкусом заставляли меня впадать в еще большее отчаяние.
– Северский, ты все не так говоришь…
