– Родители были против моего поступления в консерваторию, – разговоры, ссоры, обиды, ничего из этого не сработало, и я просто смирилась, позволив им убедить меня, что музыка – блажь и ненадежное хобби, а мне нужна «настоящая» профессия. И может быть, я бы выстояла в борьбе за свой выбор, но даже брат, и тот встал на сторону мамы и папы. Лишиться поддержки и одобрения всей семьи – шаг, на который решится далеко не каждый, и я сделала выбор в пользу любящих меня людей, которые, естественно, желали мне только добра. И пусть, наобум выбранная профессия не вызывала в моей душе ни грамма всполохов любопытства и желания постичь ее, пусть, сидя вечерами за скучными книгами о менеджменте и теории управления, я ловила себя на мысли, что проигрываю в голове то мелодию вальса Шопена, то невероятные импрессионистические гармонии Дебюсси, а ночами просыпалась от того, что мне снился Шуберт, неуклюжий, неказистый, похожий на крота в своих маленьких очках, но неизменно с карандашом в руках, нашептывающий мне какие-то немыслимые идеи и тут же принимающийся строчить ноты на первом подвернувшемся листе бумаге. Но мечта оставалась мечтой, а ее осуществление спотыкалось о мудрость взрослых родственников, не сомневающихся в своей правоте и не способных оценить «талант, данный природой».
– Шелест, ты же не ребенок – они не могли тебя всерьез к чему-то принудить, – сказал Марат.
– Не ребенок, – согласилась я, заглядывая ему в глаза, – непроницаемый взгляд, казалось, ничего не выражал, но мне почудилась заинтересованность и… понимание. Некстати вспомнилось абсурдное желание, настигшее меня однажды, после уезда брата, – безосновательная тоска по родственной душе, по человеку, который способен угадать твое настроение по походке, узнать из сотен видов улыбок ту, которая скрывает грусть, прочитать недосказанности в словах и молчании, и до мурашек по коже пугать осведомленностью в потаенных желаниях и мечтах. На миг показалось, что Северский, с холодным, но проницательным взглядом, мог быть таким человеком… но не для Зины Шелест. Даже невооруженному глазу было видно, что между ним и Соней существует особенная связь. Впрочем, это не то, что должно было меня волновать, – но не только дети наступают на глотку своим желаниям, если в этом есть необходимость.
– Нельзя сдаваться, если видишь единственно правильный путь. Борьба – это часть жизни, – ответил так, точно прошел через это сам.
– Даже если это причинит боль родным людям? – внимательно посмотрела я на него.
– Даже если так, – спокойно ответил он, и зеленые воды в его глазах не плескались и не рябили, но замерли мертвым штилем. И почему-то подумалось, что это спокойствие и есть ключ к его холодности.
– Конфликт поколений – самая большая беда в жизни! – возмутилась Соня. – Пинать нерадивых отпрысков, конечно, надо, а некоторых и ремнем трескать временами, чтоб во все тяжкие не ударялись, но вот когда такое дело, то я считаю преступлением не давать ребенку развивать потенциал! Зина, а может еще не поздно? Я, конечно, с людьми искусства не сношусь, но могу устроить тебе встречу с одним человеком, который точно поможет!
– Уже поздно, – покачала головой я, впрочем, борясь с семенем сомнения, закинутым ребятами, которое порывалось прорасти в голове. Нельзя разрешать себе надеяться и мечтать о большем, чем есть сейчас. Работа в театре – это все, что я могу позволить себе, не впутываясь в неравный бой с непониманием родителей. Это и так намного, намного больше, чем я надеялась получить. Стенвей в Орфее – единственная слабость, потеряв которую, я лишусь части души…
Воспоминания о театре заставили меня подскочить и в панике глянуть на озадаченно уставившихся на меня Соню и Марата.
– Спектакль! – дрожащими губами проговорила я, и, мигом забыв про недомогания, тревогу и сухость во рту, стала соображать, как побыстрее добраться до «Орфея», при этом приведя себя в божеский вид и умудриться не опоздать, рискуя нажить себе огромные неприятности в лице и голосе Лео.
«Нет, я не могу пропустить это мероприятие… нет, Северский, не надо разговаривать с Лео… нет, спасибо, я приму душ дома… нет, не надо меня подвозить».
Пока я впопыхах собиралась, разыскивала телефон и посещала уборную, Соня успела переодеться и убежать по срочным делам, пообещав мне на прощание скорую встречу. Я тоже не собиралась задерживаться надолго в квартире Северского, тем более, что меня смущало то, что мы с ним находились наедине в замкнутом помещении, а его глаза следили за всеми моими действиями, не отпуская мои мысли и вызывая дрожь – благо, что ее можно было списать на недомогания, иначе, чего доброго, он напридумывал бы себе лишнего. Тем более, что я так и не объяснилась за вчерашний порыв, который попахивал нежной интимностью и близостью, которые, конечно же, никаким образом не сдались Северскому и наверняка вызывали вопросы, на которые я даже при большом желании, не дала бы ответ, потому что элементарно его не знала.
