Суровая, я бы даже сказал аскетичная атмосфера сочетается с уютом и неповторимой одухотворенностью. Комната не тихушницы, предпочитающей ночное чтение любовных романов в прикуску с конфетами и мечтающей во что бы то ни стало найти в этой жизни своего принца на белом коне, или обратить внимание на свое недооцененное существование, но одинокой, глубокой и творческой личности, прошедшей путь от гибельной и прекрасной поэзии Ахматовой до изломанной лирики Бродского, одолевшей Гессе и Кортасара, влюбленной в до черта красивый и грустный текст «Циников» Мариенгофа, отложившей в сторону научные труды по управлению организациями и придвинувшей под свет ночника сборник прелюдий и фуг Баха. На стенах отнюдь ни фотографии, ни пейзажи или натюрморты, а угрюмая и неподходящая с виду, как для девушки ее возраста и внешности, кампания в лице двух мужчин, портреты которых висят над кроватью; одного узнаю даже я – львиная шевелюра и тяжелый взгляд принадлежат знаменитому Бетховену; имени второго я не знаю, но что-то мне подсказывает, что и он относится к элитарному кругу великих композиторов. Ни цветов, ни статуэток; о том, что эта комната девичья, можно понять только по паре шкатулок с украшениями и женскому, хотя и достаточно мрачному наполнению большого шкафа из темного дерева.
На спинке стула висит знакомая толстовка, которую Шелест так и не вернула мне – оказывается, в какой-то степени я уже давно пробрался в ее мир, повиснув тяжелой материей позади ее спины, склоненной к письменному столу, и впитывающей ее аромат.
На столе лежит черная записная книжка, из центра которой торчит кусочек яркой открытки. Я достаю ее и разглядываю пошлые розовые сердечки в лапах неестественно счастливых анимированных щенков. Большая надпись «
Кладу картонку на место, понимая, что Вася Куров, или кем бы он там ни был, нравится мне все меньше. Хотя в том, что однажды у нас с ним состоится знакомство, сомневаться не приходится. Поворачиваюсь и нервно сглатываю, стараясь понять по взгляду внезапно возникшей в проеме Зины с мокрыми после душа волосами, успела ли она как следует насладиться моим увлеченным бдением по ее территории и какой реакции следует ждать.
Но вместо того, чтобы оправдываться или извиняться за намеренное и беспринципное вторжение, киваю головой в сторону портретов:
– Не находишь, что трудно соревноваться за внимание девушки, поставившей для себя такую высокую планку?
– Можно быть очень далеким от всего этого, – делает Шелест неопределенный жест, то ли имея в виду себя, то ли пресловутые портреты. – Но это неважно; важно понять, что в приоритете всегда то, что главнее в данный момент. Изображения не сделают реальнее тех, кто и так заполняет тебя до краев.
– И все же ты не повесила здесь фото своего парня.
– Бывшего.
– Бывшего парня, – соглашаюсь я, понимая по ее глазам, как сильно все еще болит оставленный недавно шрам.
– Не повесила… Но живым не требуется подобная иллюзия существования – ты есть, и я вижу твою улыбку, слышу смех и могу позвонить тебе, чтобы услышать твой голос; голос мертвых молчит, и чтобы его воскресить нужно раз за разом заставлять себя помнить. Все меняется, когда включаешь запись, принадлежащую кому-то из них, и смотришь на изображение – они оживают, их взгляды наполняются таинственными смыслами, а черты отличаются непостоянством и соответствием моменту.
– Понятно. Нужно понимать, что однажды ты уйдешь в свою закрытую кампанию, и это не будет означать, что ты сделала выбор, предпочтя кого-то мертвым кумирам, а только то, что это неотъемлемая часть твоей жизни, которую придется принять.
– Именно. Считаешь меня странной? – интересуется у меня Шелест.
– Не считаю, – самобытной, особенной, наполненной смыслом, невероятно манкой и до черта недоступной. И близко не родственной раздаривающим себя пустышкам, не в пример Шелест ярким внешне и плачевно незаполненным внутренне. Их не хочется узнавать, вертеть точно редкий драгоценный камень, открывая новые и новые грани, смакуя каждую черту, замыкаясь на руках, прикосновения от которых до сих пор вызывают волнение. – И откуда только ты взялась такая? – спрашиваю скорее риторически и обращаю этот вопрос внутрь себя, стараясь разобраться с желаниями, которые едва ли ограничиваются физиологией.
