– Северский, – медленно произнес он и ничуть не удивился наступившей реакции блондина. А тот восторженно замер, распахнул свои эфирные глаза и мастерски воспроизвел идеальный круг своими улыбчивыми губами. И похоже, что я одна до сих пор не понимала творящегося безобразия, потому что если Марат и удивился, то потрясающе владел лицом, а если нет, то возникал вопрос, откуда эти двое друг друга знают, а если не знают, то почему одна фамилия Северского вызывает у Оливье экстаз, причем явно односторонней направленности.
Марат хмыкнул, грубо отодвинул оторопевшего блондина в сторону и также молчаливо направился к выходу.
– Поехали, – бросил он мне, а потом замер и посмотрел на Мишу. – А с тобой я позже «поговорю», не переживай, обсудим «рабочие» моменты. И личные тоже, – покосился он на меня, и, не дожидаясь ответа, вышел из квартиры.
– Что у тебя с этим парнем? – грозно навис надо мной брат.
– А у тебя? – парировала я, бросая нервный взгляд на часы – время поджимало, и на беседы с Мишей времени катастрофически не было, хотя я и успела сильно соскучиться за то время, что его не было.
– Зин, я понимаю, что ты переживаешь из-за разрыва с Васей… но Северский не лучший вариант, уж поверь мне, – проигнорировал мой вопрос брат, решивший, что у меня с Маратом отношения. Странно, ведь я всего лишь пару раз ночевала у него в квартире, познакомилась с его мамой и сестрой и впустила его в свой дом…
– Откуда ты знаешь? – устало отозвалась я. – Во всяком случае, он только и делал, что помогал мне, пока тебя не было, так что я не могу относиться к нему плохо, только потому, что ты мне так сказал!
– Ты ведь не знаешь всего…
– Зачем? Я привыкла доверять своим глазам, а не чужим словам, по крайней мере, даже если обманусь, то не смогу винить никого, кроме себя.
– Черт, сестренка, это так не вовремя! – растерянно взъерошил он свою темную голову рукой и глянул на озадаченного Оливье, который рассматривал меня с каким-то повышенным интересом. И мне бы это ужасно не понравилось, не будь он так похож на милого пса, которого хочется гладить по голове и прижиматься лицом к доброй плюшевой морде. – Можешь просто послушать меня и перестать с ним общаться?
– Нет, – твердо ответила я брату. – Не знаю, что у вас троих за дела, но точно уверена, что имею право выбирать себе друзей сама. Прости, у меня спектакль. Вернусь поздно, и надеюсь услышать от тебя истории про Францию и про… это всё, – многозначительно смерила я взглядом блондина, который активно махал мне рукой на прощание и радостно улыбался, пребывая в блаженном неведении о сути происходящего.
– Зина, постой! – но я уже неслась по ступенькам вниз, напуганная мыслью, что Марат передумал везти меня, и уехал, либо решил, что я останусь с братом, вместо того, чтобы отправиться вслед за ним.
Не уехал. Стоял, прислонившись спиной к капоту, сложив руки на груди, с мрачным видом гипнотизируя мою стремительно приближающуюся фигуру.
– Прости! – чуть задыхаясь выдохнула я, останавливаясь рядом с ним.
– А я уже подумал, что грозный старший брат отговорит тебя якшаться с плохим мной.
– Он пытался.
– Почему не послушалась?
– А нужно было?
– Несомненно, – усмехнулся парень, и я подумала, что шутка в его фразе только отчасти является таковой, – но теперь уже поздно, ведь ты здесь.
Внезапный порыв теплого ветра нагло и уверенно растормошил мои недавно уложенные волосы, пустив их танцевать по воздуху и обрушив на лицо, закрывая обзор и образуя темную, пахнущую шампунем стену перед глазами. От неожиданности я не сразу сообразила, что нужно убрать игриво покачивающиеся и щекочущие нос и щеки пряди, а когда потянулась, то замерла, потому что почувствовала, как чужие руки прикасаются к моей голове и не спеша наводят порядок, нежными поглаживающими движениями. Помню, мама в детстве пропускала мои длинные волосы через пальцы, заплетала косы, и я наслаждалась этим, блаженно улыбаясь от приятных ощущений. Помню, Миша поглаживал меня по голове, истино братской лаской успокаивая меня мерными уверенными движениями ладоней; Вася любил перебирать мои прядки перед сном или утыкаться в макушку носом и вдыхать смесь запахов туалетной воды и шампуня. Но все это даже близко не вызывало во мне той дрожи, которую я почувствовала сейчас, когда Марат так неторопливо, с преувеличенной нежность, точно касался хрупкого фарфора, уделяя внимание каждой пряди, сжимал меня всю в спираль застывших секунд, вызывая парестезию, вдребезги разбивая броню, обнажая уязвимый тыл, добираясь до глаз, которые глядели зачарованно в снежные туннели и превращались в щедро раздаривающие свет фотоны. Так можно смотреть на нетронутый под апрельским солнцем снег, или на яркую звезду посреди темного неба… Ослепительно и завораживающе и непозволительно, до мурашек по коже нежно.
И я почти готова была умолять, чтобы он прекратил, чтобы он не стал мне еще ближе.
Потому что я видела, как разбиваются о скалы его равнодушия волны девичьих сердец и даже отдаленно не была готова влиться в их ряды вечного и бессмысленного паломничества по его душу.
Дыши.
