– Да где-то в узлах, – с трудом выговорила Ася: горло перехватило до боли при одном только упоминании о венчании. Антонида-то думала о будущем, а у нее, у Аси, из памяти прошлое не шло! – Пойдем к Лике, Марфа.
Среди комнат, анфиладою которых шли девушки, была одна, которую Ася всю жизнь помнила и особенно любила: в ней висели портреты всех Широковых за минувшие сто лет. Комната так и называлась – портретная. Эта небольшая семейная галерея создавалась руками крепостных художников. Последней парой, запечатленной здесь, были Гаврила Семенович и Варвара Михайловна. Ни портрета Константина, ни изображения Никиты, понятное дело, здесь не было. Костя уже и не появится, а вот Никита и его будущая жена…
«Не надо об этом думать», – приказала себе Ася, входя в галерею, да так и ахнула, сразу увидев, что портреты изменились к худшему: краска кое-где потрескалась, местами вообще обвалилась. Она осторожно коснулась изображения Семена Константиновича – деда Никиты.
– Пыль ищете? – ухмыльнулась Марфа. – Напрасно. Ни пылинки не найдете. Тут еженедельно уборка идет: каждую картиночку с зольным щелоком намывают, как и прочие мебели в доме.
– Картины моют с зольным щелоком?! – раздался возмущенный голос Никиты, который вошел в портретную через другую дверь. – Это кто же такую глупость сотворить распорядился?
– Барыня Варвара Михайловна, – потупилась Марфа, приняв сокрушенный вид, однако в ее голосе Асе послышалось Ликино ехидство. Ну да, все-таки не зря Марфа столько времени находилась в услужении у своей барышни!
– Эх, с прапрадедом что сделали?! – сокрушенно воскликнул вдруг Никита, подходя к изображению широкоплечего человека. Различить было возможно только эти широкие плечи да косматую шапку – все прочее сливалось с фоном, о чертах лица вообще оставалось только догадываться. – Ася, помнишь ли портрет Никиты Григорьевича? Меня его именем назвали… Какой был удалец-молодец, сказывали, самого государя Петра Алексеевича некогда от смерти спас, когда разбойники на царскую карету напали!
– Ах, конечно, помню, – кивнула Ася, подходя ближе к портрету и стараясь сдержать дрожь, которая пробрала ее при упоминании о разбойниках и о карете. Всмотрелась во тьму, покрывшую черты лица. – И еще помню, что Никита Григорьевич был изображен одетым в соболью шубу, крытую красным бархатом, причем бархат этот был прописан до самой малой ворсиночки! А жемчуга его супруги розовым светом сияли… Удивительная была красавица, теперь уж не разглядишь лица. Как же печально, что испорчены портреты!
– Дозвольте слово молвить, – подала голос Марфа, – я слышала, будто по монастырям живут мастера, которые старые иконы обновляют. Ежели бы найти таковых да привезти сюда, они небось и портретам вернули бы прежнюю красоту. Конечно, монастыри за таких мастеров деньги просят лютые, но да можно расстараться, наверное…
– Ах, умница, – хлопнула в ладоши Ася, – я и не слыхивала о таких мастерах! Да чтобы заполучить подобного умельца, небось никаких денег не пожалеешь!
– Если они есть, – буркнул Никита мрачно.
Ася покраснела. Сейчас самое время сказать: мол, сыграем свадьбу, милый мой Никитушка, вот тебе и деньги! Старое обновим, новое создадим! Но слова не шли с языка. Да тут еще Марфа – вот уж воистину, простота хуже воровства! – знай подливала масла в огонь, тараторя умиленно:
– Ах, смотрю я на вас, барин Никита Гаврилович, да на вас, милая барышня Анастасия Васильевна, смотрю – и душенька моя радуется! Как же баре славно придумали: рисуют портреты дедов-отцов, а потом их дети да внуки смотрят и гордятся родовой своей. Вот народятся у вас детки, вы их сюда приведете и станете про своих пращуров рассказывать, и ваши портреты здесь повесят, чтобы правнуки да праправнуки ими любовались…
Вдруг послышался детский смех, и Ася, оглянувшись, увидела мальчика, вбежавшего в комнату.
Было ему года два, не больше, но широкая улыбка, бойкий взгляд и звонкий голос выдавали в нем общего любимца, которому дозволено все и который знает о том, как его любят окружающие. Одет он был в белые порточки и рубашонку, затейливо расшитую у ворота. За мальчиком едва поспешала молодая дородная белолицая женщина с прекрасными золотистыми волосами и голубыми глазами. Впрочем, ее красивое лицо было испуганным, пухлые красные ладони знай всплескивали сокрушенно:
– Ах, Сёмушка! Куда ж ты понесся, родимый!
– Ты, Анисья, видать, с ума сошла! – гневно окликнула Марфа. – Не велено в господские покои дворовой детворе, разве не знаешь? Варвара Михайловна недовольны этим! Тебе место в прачечной, и дитяти велено быть при тебе! Ты погляди, как барин Никита Гаврилович разгневались!
Ася покосилась на Никиту. Сказать по правде, он вовсе не выглядел разгневанным – напротив, смотрел на мальчугана с улыбкой.
– Ой, простите великодушно, – зачастила Анисья, догоняя быстроногого малыша и подхватывая его на руки. – За ним ведь не уследишь, за постреленком этаким!
«Так вот почему у нее такие руки красные, – подумала Ася. – Она прачка!»
