Детишки и не подумали возражать. Чуяли силу, исходившую от старика.
– Да и вы… шли бы вы отдыхать, – это уже Глебу.
И вновь не возникло и мысли перечить. Он протянул руку Анне, и та приняла, поднялась, охнула.
– Нога затекла…
И снова охнула, когда Глеб подхватил ее на руки:
– Я тяжелая!
– Своя ноша не тянет, – вместо Глеба ответил дед. – И вообще, женщина, помалкивай, раз уж нашла с кем связаться. А ты не зыркай, кто вам еще правду скажет… и ты, внучок, проводил бы свою подруженьку, а то поздно уже.
– Она мне не подруга.
– Говорю ж, дурак и бестолочь. – Дед ткнул тростью в дрова, и пламя взметнулось к небесам. – Мало я тебя порол, ох мало…
Отвечать Алексашка не стал. Или стал, но позже, когда Глеб уже не мог слышать его.
В саду Анны пахло розами и еще чем-то сладким, тягучим, что прозрачный сироп, из которого варили карамель.
– Отпусти, – попросила она.
– Нет.
Отпускать не хотелось совершенно, более того, тьма боялась, что Глеб послушает эту женщину и выпустит ее, а она потом вдруг возьмет да исчезнет. И что им тогда делать? Опять одним оставаться? Тьма больше не хотела одиночества.
– Ты тоже дурак и бестолочь, – проворчала Анна, осторожно касаясь его губ, будто опасаясь потревожить.
– Еще какой…
От нее тоже пахло карамелью. И ночью. Огнем. Пеплом. Тьмой, той, уютной, ночною, в которой найдется место сверчкам и розам.
Ее кожа была прохладна, а на губах остался привкус крови, но это тоже было правильно. Все сейчас было правильно, именно так, как должно.
Анна спала.
Она лежала поперек кровати, раскинув руки, и лопатки на спине почти касались друг друга. Глеба тянуло потрогать эти лопатки и провести пальцем по позвоночнику, проступавшему сквозь кожу. Согнать тени. И разбудить.
Вместо этого он накинул одеяло. Оделся. И вышел.
Аргус только голову повернул в его сторону, двинулись уши, пасть приоткрылась.
– Охраняй, – велел Глеб, осознавая, что его команды для голема ничего не значат. Но длинный хвост щелкнул по полу, и зубы щелкнули, и зверь оскалился, будто насмехаясь.
Рассвет лишь наметился.
Серое небо словно ватой обложенное. На востоке проблески золота. Но солнце еще далеко. В саду прохладно и сыро, трава щекочет босые ноги, и Глеб наслаждается каждым шагом.
Он давно не чувствовал себя настолько спокойно.
– И как давно ты здесь? – этот голос за стеной плюща нарушил благословенную тишину. Глеб замер.
– Пару деньков всего.
В голосе старика звучала усталость, и отнюдь не та, с которой справятся крепкий сон и хороший ужин, пара дней отдыха тоже не спасет.
– Но вижу, что не зря приехал… молодец, что позвал. Взрослеешь.
– Приходится, – не слишком радостно произнес Земляной. – Что по делу думаешь?
– Дерьмо.
– Это и без тебя знаю. А если более конкретно?
– Старое дерьмо, очень старое. Может, конечно, и ошибаюсь…
– Анна…
– Заметил-таки? И недели не прошло…
Звук подзатыльника был звонким.
– Деда!
– Чего? Я тебя учил? Долбил? А ты что? Только носом крутил, мол, не пригодится. Видишь, пригодилось… со свадьбой это вы ладно придумали. Теперь, глядишь, твой приятель поприспокоится… А к девке приглядись все ж, яркая.
– Не твоего ума дело.
– А ты носом-то не крути, не крути… сам видишь, мне недолго осталось. И что тогда?
– Я… – теперь Алексашка говорил тихо. – Я подумал, что, возможно, и к лучшему, если наш род прервется… что…
– Дурак, – вздохнул дед. – Подумал он… Один ты додумался, да только не вышло ни у кого. Еще дед мой, помню, бирюк бирюком был… бабку, как родила, отослал. Я так и жил, сперва с нею, после с ним. С мамкой вот порою, но она не особо мне радовалась. Развода не дали, так она со своим, кого нашла, так в грехе и жила. А тогда-то нравы были не чета нынешним. Тяженько ей приходилось, но она у меня из небогатых, молодой жадный род, возвыситься все хотели, вот и продали ее батьке. А он, как вот я или ты, много знал, много видел. Боялся, что покалечит, и отослал от греха подальше. Она-то сперва верность блюла, да… а потом уж не вынесла. Не монахиня, чай. Батя-то не осуждал, сам челобитные писал на развод, а вот обрядом наши не решались. Дед после уже узнал, пытался провести, да с тьмой не сладил. Погибла его… та невеста. Что уж там не так пошло, да только с того и стали поговаривать, что лишнее это.
Глеб смахнул со штанины темного длинноусого жука, который карабкался вверх.
– И я знал, что когда-нибудь придется… что уж, судьба такая. Другие-то обрядом связывались. Оно-то и вправду если ношу на двоих разделить, то полегче будет.
– Почему ты молчал?
– О чем?
– Об обряде, – в голосе Земляного послышалась детская обида. – И об отце… о том, что он творил. Мы здесь выжлеца нашли. Думаешь, я не узнаю семейный почерк? А та деревенька…
– Нашли, стало быть… седьмого.
– Седьмого?
– Еще трое прячутся… глядишь, и не встанут.
– Еще трое?! – этот голос заставил жука замереть. Оседлавши травинку, обняв ее тонкими ногами, жук покачивался, и усы его тревожно шевелились, ощупывали пространство. – Это… это скольких он… деда… это же…
