Крюк переводит глаза на меня, и я стараюсь не отрывать от него взгляда. Живот вздымается и опускается вместе с неровными ударами сердца; ноздри раздуваются от мучительной боли в груди, которая раскалывает меня пополам.
Он выдыхает, разминает шею до хруста, а затем кивает, протягивая руку:
– Очень хорошо.
Облегчение разливается по венам, тело дрожит, когда я вкладываю свою ладонь в его. Он притягивает меня к себе – я прижимаю ладони к его груди. Крюк, обняв меня за талию, находит губами мое ухо:
– Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент, детка. Запомни, каково это – осознавать, что твой отец готов пожертвовать тобой ради собственного спасения.
И затем он уводит меня прочь, а моя душа рассыпается в прах.
Хотя Крюк и молчит, сидя в лимузине, я чувствую, как ярость выливается из него и наполняет воздух. Она густая. Удушающая. Я перевожу взгляд на проносящиеся мимо улицы, гадая, злится ли он на меня, и одновременно удивляясь, почему меня вообще это волнует.
Машина сворачивает за угол, и у меня замирает дыхание, когда в поле зрения появляются знакомые ориентиры. Я знаю эту улицу.
И это не пристань.
– Ты сказал, что не вернешь меня сюда, – закипаю я, ведомая паникой.
– А ты обещала, что не будешь плохо себя вести, – он собирает невидимые ворсинки со своего костюма.
От его слов у меня чуть челюсть не падает.
– Я и не вела! Я сделала все, о чем ты попросил.
– Я не просил тебя шляться по улице вместе с отцом, – огрызается он.
Сердце опускается в пятки.
– Это не… – я сглатываю. – Это не имеет к тебе никакого отношения.
Я морщусь, понимая, как жалко звучит эта фраза даже для моих собственных ушей.
Крюк усмехается.
– Детка, если ты думаешь, что я поверю, то ты действительно глупая девочка.
– Я не девочка, – стиснув зубы, я сжимаю кулаки.
– Значит, просто глупая? – он наклоняет голову:
Я делаю глубокий вдох через нос: мне тошно от одной только мысли, что меня снова бросят в эту холодную комнату.
– Прошу тебя, я не хочу возвращаться в этот подвал.
– Ты и не вернешься, – он вздыхает, потирая пальцами челюсть.
– Нет? – с чувством облегчения я вскидываю голову.
Машина останавливается – синие и красные огоньки мелькают на моей коже сквозь окна.
Что, черт возьми, происходит?
Дверь открывается – Крюк выходит и протягивает мне руку. Почти не дыша, я вкладываю свои пальцы в его ладонь, позволяя помочь мне подняться. Он противоречив: то угрожает моей жизни, то ведет себя как джентльмен. Страшно представить, как у него получается делать и то, и другое так безупречно, словно эти два состояния – неотъемлемые части его самого, мирно сосуществующие как единое целое. Все, чему меня когда-либо учили о добре и зле, вылетает прямо в окно и размывается у меня в голове.
Я выхожу из машины, и воздух покидает мои легкие.
В воздухе стоит сильный запах гари, от которого щиплет в носу. Вокруг полно пожарных машин и машин скорой помощи, несколько полицейских автомобилей припаркованы чуть поодаль. А от «ВР» больше ничего не осталось. Сгорел дотла, оставив после себя лишь обломки.
– Боже мой. Что случилось? – я прикрываю рот рукой.
Лицо Крюка стоически сохраняет спокойствие, пока он осматривает повреждения:
– Твой отец, полагаю.
– Нет, – сердце замирает, и оправдания срываются с языка прежде, чем я успеваю обдумать слова. – Он только недавно был с нами, он бы не…
Пока Крюк на меня смотрит, любые мои слова затихают, а в голове проносятся воспоминания о сегодняшнем вечере. Я проглатываю печаль, зарождающуюся внутри меня и распространяющуюся по всем клеточкам организма.
С тротуара доносится пронзительный вопль – я едва успеваю моргнуть, как официантка из «ВР» подбегает к Крюку и бросается к нему с объятиями на плечи.
В груди щемит от этого зрелища, но я отступаю в сторону, дав им возможность побыть вместе. Да и какое мне дело до того, что они дарят друг другу утешение?
Руки Крюка медленно поднимаются, отстраняя ее от себя.
– Мойра.
– Крюк, это было ужасно. Я не знаю… – она всхлипывает. – Я понятия не имею, что произошло. В одну секунду все было хорошо, а в следующую…
Мойра закрывает рот, снова срываясь на рыдания, а я оглядываюсь по сторонам в надежде, что люди, которые были внутри, не пострадали.
С другой стороны, я испытываю странное облегчение: раз нет «ВР», то и нет подвала с кандалами и цепями.
Задерживаться в этом месте нам не пришлось: совсем скоро Крюк снова посадил меня в лимузин и повез на свою яхту.
Так или иначе, но в итоге мы оказались на его кровати, по-прежнему одетые в вечерние наряды, не разговаривая и почти не двигаясь. В голове прокручиваются события последних нескольких дней, я снова и снова возвращаюсь к ним, гадая, правдивы ли слова Крюка.
Действительно ли мой отец несет ответственность за такой большой ущерб.
Меня накрывает тревога, сердце колотится о грудную клетку.
– Ты собираешься убить меня? – спрашиваю я, глядя в потолок.
Его сцепленные пальцы лежат на животе, поднимаясь и опускаясь вместе с его ровным дыханием.
– Я еще не решил.
– Ты правда думаешь, что это сделал мой отец? – в горле образуется ком.
