Он вздыхает, проводит рукой по лбу, его глаза закрываются.
– Детка, твои вопросы становятся очень утомительными.
Я до крови кусаю внутреннюю сторону щеки, сдерживая слова, которые так и норовят вырваться наружу.
Я решаюсь взглянуть на его лицо. Грусть проступает в его чертах – она настолько неприметна, что ее едва можно уловить в его опущенных глазах и в тяжелом молчании, – словно вокруг него царит атмосфера меланхолии и скорби.
– Мне жаль, что твой бар пострадал, – шепчу я.
– Он был не мой.
– О, я думала… – я удивленно вскидываю брови.
– Он принадлежал Ру.
– А Ру… где? – я киваю, покусывая губу.
Он поворачивается и смотрит на меня обжигающим взглядом – из-за подушки его волосы слегка растрепались. Я замираю, надеясь, что он найдет ответ.
Его язык скользит по нижней губе.
– Мертв.
Это слово – пусть я и ожидала его услышать – обрушивается на меня как удар кувалды, а все разговоры прошедшего вечера собираются воедино, как недостающие кусочки головоломки. Ру мертв. А мой отец спросил, куда он пропал, с ухмылкой на лице.
Гнев и неверие боролись внутри меня, сталкиваясь друг с другом в катастрофическом взрыве боли. Боли за человека, который меня вырастил. Боли за отца, которого я потеряла.
Я не извиняюсь за смерть Ру. Что-то подсказывает мне, что Крюк не оценит этих слов, и они только склонят чашу его гнева против меня, а последнее, чего я хочу, – это расстроить его еще больше. Уж точно не сейчас, когда мы нашли какой-то странный баланс, временное перемирие.
– Когда я была маленькой, – начала я, – папа приносил мне желуди.
Крюк застывает, и я делаю паузу, но когда я вижу, что он не собирается ничего говорить, я рискую и продолжаю:
– Это так… глупо, правда. Мне было пять лет, и я была самой большой папиной дочкой на свете, хотя его почти все время не было дома, – моя грудь напрягается. – Но когда он возвращался домой, заходил в мою комнату, убирал волосы с моего лица, наклонялся и целовал меня в лоб на ночь…
Слезы затуманивают мое зрение, и я зажмуриваю глаза, пока горячие, мокрые дорожки стекают по моему лицу.
Тогда я притворялась спящей, боясь, что если он узнает, что я не сплю, то перестанет ко мне заходить, – у меня в горле застревает комок, и я даже не уверена, что смогу вымолвить хоть слово.
– Зачем он приносил желуди? – глядя куда-то перед собой, спрашивает Крюк низким и хриплым голосом.
Я улыбаюсь.
– У меня случались срывы, когда он уезжал: я боялась, что он улетит и никогда не вернется домой. Однажды ночью, когда он прощался, в окно что-то упало, а когда я проснулась утром, то вместе с запиской, в которой отец обещал скоро вернуться, увидела на столике желудь, – смеясь, я качаю головой, а после пожимаю плечами, вытирая слезу. – Это был просто глупый желудь, но… я не знаю, я тоже была глупым ребенком. Вкладывала любовь в вещи, которые этого не заслуживали. Но с той ночи, когда бы он ни уходил, он приносил мне еще один желудь и оставлял на столе, обещая вернуться.
Агония пронзает мое разбитое сердце и проникает в самые глубины моей души.
– И я собирала эти желуди, как поцелуи.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – спрашивает он.
Я поворачиваюсь на бок, упираюсь мокрой щекой в тыльную сторону ладони:
– Не знаю. Чтобы показать тебе, что он не всегда был таким плохим? Что когда-то, очень давно, он обо мне заботился, – всхлип вырывается наружу, и я прижимаю ладонь ко рту, пытаясь его заглушить.
Крюк поворачивается ко мне, прикладывает ладонь к моему лицу и смахивает большим пальцем бусины слез.
– Не заботиться о тебе, Венди, просто невозможно. В противном случае ты была бы уже мертва.
В груди бурлит смех от абсурдности всего происходящего – от того, как человек, держащий меня в заложниках, пытается меня утешить. От того, что он способен сказать что-то гнусное, но при этом преподнести это как нечто сладкое.
– Ты пытался быть романтичным? – хриплю я в перерыве между хихиканьем.
Его лицо украшает легкая улыбка.
– Скорее, искренним.
Смех стихает, и мы застываем, глядя друг на друга. Извращенные чувства проносятся через меня и клеймят каждую часть разбитого сердца. Я знаю, что должна его ненавидеть.
Но в этот момент у меня не получается.
– В любом случае, – я вздыхаю, разрывая зрительный контакт и ослабляя огонь, разгорающийся в моих венах, – желуди исчезли вместе со смертью мамы. Как и отец.
Я фыркаю. Он больше не говорит, да и я тоже. В конце концов Крюк поднимается, шагает к комоду в дальнем конце комнаты и передает мне пару боксеров и простую черную футболку. Одежда, в которой я не смогла бы представить его, даже если бы попыталась. Вещи я принимаю без боя, переодеваюсь в них и заползаю обратно в постель, зная, что у меня нет другого выбора.
– Крюк, – шепчу я сквозь темноту.
– Венди.
– Я не хочу умирать.
– Спи, детка. Сегодня твоя душа в безопасности, – он вздыхает.
– Хорошо.
