Как-то вернувшись с работы, Никаноров увидел сына на кухне. Он сидел за столом, пил чай и читал газету, подчеркивая карандашом отдельные места.
— Интересная статья?
— У нас, папа, правда была, оказывается, лишь в названии газеты. А не сменить ли заодно и вывеску главной газеты страны?
— О чем статья?
— Опять о тех, кому мы верили, кого боготворили. Вот послушай. «…10 июля того года (1934 года) ОГПУ было реорганизовано в НКВД и при нем создан внесудебный орган — особое совещание. В его состав введен прокурор СССР. Тут тебе и «меч закона», и «надзор» за ним. В день убийства Кирова, 1 декабря 1934 года, Президиум ЦИК СССР принимает постановление «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов». В тот же день! Верх оперативности? За такой срок разработать юридический документ? Или особый дар предвидения событий? Но факт тот, что документ появился, и он устанавливал невиданный дотоле «порядок». До 10 суток срок следствия, вручение обвинительного заключения за сутки до суда, исключение из процесса «сторон» — прокурора и адвоката, отмена кассационного обжалования и даже просьбы о помиловании — немедленный расстрел. (В 1937 году такой же порядок введут по делам о вредительстве и диверсиях. Но и этих упрощений оказалось мало. По предложению Кагановича введено внесудебное рассмотрение дел с применением высшей меры, а Молотов, учитывая большое количество дел, предложил вообще «судить» и расстреливать по спискам). — Вадим бросил газету на пол. — Уму непостижимо! Неужели это в нашей, социалистической стране?! А мы, выходит, ничего не знали? Никакой гласности, никакой демократии. Все у нас хорошо! Все в ажуре. А общество-то, оказывается, переживало застойный период. Но так все шито-крыто было, что люди и не знали, что живут не в передовом социалистическом обществе, а в деспотическом. За железным занавесом. Сталин — деспот, маньяк, а все его окружение — Жданов, Ворошилов, Каганович, Молотов и К° — подпевалы. Как дошли до такого? И даже всесоюзный староста Калинин. У человека жена в тюрьме, а он подписывает приговоры. В общем, руки всей когорты сталинских сподвижников — в крови. А по истории, которую мы учили, все они — преданные делу революции. И вы и мы верили этому. Нас заставляли верить. На западе, выходит, знали больше, чем мы? Поэтому они и не воспринимали наш социалистический образ жизни, в котором главная черта — уверенность в завтрашнем дне. А как же 1937 год? Тогда этой уверенностью и не пахло.
— Успокойся, Вадим! — перебил Никаноров. — Все гораздо сложнее, чем ты представляешь. Оценки еще будут даны. Конечно, нелегко слышать такое.
— А в Средней Азии? Словно другое государство. Взяточничество, коррупция. Люди миллиардами ворочали. Гаремы имели. Свою милицию! Как это понимать? Папа?
Вспомнив этот разговор с сыном, Никаноров задумался. И в самом деле, тогда нечего было и возразить Вадиму. Из раздумий вывел стук в дверь и громкий голос Пальцева.
— Добрый день, Тимофей Александрович! О чем задумался?
— Разве проблем мало? Да и вы заставляете. Газеты словно соревнуются на лучший изобличающий материал. В период перестройки журналисты на первой линии. Про Узбекистан читали? Я тоже. Вадим припер меня к стене. Это, говорит, разве в социалистическом обществе? Ответить нечем. Да и у самого в голове не укладывается.
— Да, — согласился Пальцев, — жутковатая картина. Там и жить страшно. Кстати, наверное, пора на митинг?
— Да, Перьев уже докладывал, что агробригада для отправки готова.
— Вторая, значит.
— Вторая. Фотокорреспонденты, телевизионщики уже работают. Сценарий краток. Открываю я. Предоставляю слово председателю колхоза, потом говорит бригадир — Иван Перьев. Затем музыка, марш. И колонна пошла своим ходом на село.
— Правильно сделали, что меня послушались. И пригласили всех корреспондентов. А то дело нужное, а о нем никто не знает.
— Главное, чтоб прок был. А он есть. Район наш, подшефный, в том году уборку первым закончил. И практически без потерь. Нас и первый секретарь обкома поддержал. Вроде, и не афишировали мы, а прослышали. Сам приезжал. И просил, чтоб по этому образцу создать бригаду газовщиков.
— Добре, Тимофей Александрович. Пошли.
Митинг отличался организованностью.
У микрофона — председатель колхоза Мячин. Говорит — и слеза на глазах.
