Не приняв никакого решения, я с болью смотрел на пьяный кураж Чубатого и Любы, чувствуя, что с каждой минутой меня все больше и больше начинает выводить из себя эта их вакханалия. Кто-то робко пытался им подпевать, но они не приняли его и новую песню закончили дружным дуэтом. Потом гости вместе с Чубатым положили лист железа на деревянный настил и Люба стала отбивать чечетку под аккомпанемент Чубатого. И хотя, без сомнения, спелись они и спились, но чечетку она выдала здорово! На Любе была красная кофта, черная юбка, а лоб перехватывала белая широкая лента. До чего же она была прекрасна! Я, кажется, еще больше хотел ее. Я умирал. Я готов был разнести этого Чубатого и всю их компанию. И наверное, сделал бы это, если бы не ребята. Когда я бросился вниз, на выход, — они, по команде Ильича, меня связали. И положили на ту кровать, где я спал ночью. Пытки мои продолжались. Я грыз зубами подушку, я плакал и ругал Ильича за то, что все это он специально подстроил мне. Негодяй! Издеваться надо мной решил? Не выйдет! Уйду из команды. Брошу этот бокс. И никогда не надену больше перчатки. Из-за бокса все несчастья у меня и начались. А если бы меня не связали, Чубатый был бы уже не артист. Ильич прав, я сделал бы его инвалидом. А ты, Чубатый, гад! Сволочь! Мерзавец! Все равно когда-нибудь мы с тобой встретимся. И я тебе не завидую! А может, у них ничего и не было? И не будет? И все это лишь мои домыслы? Домыслы моей горячей фантазии? Ревнивой фантазии. Вряд ли это фантазия. Она ведь сама говорила, что ее прием в труппу зависит от того, что скажет о ней Чубатый, какую он даст ей характеристику. Ну, гад! Лучше никогда мне не попадайся.
К вечеру мне развязали лишь ноги. И к окну меня подвел сам Ильич. Подвел и тихо сказал: смотри. И я увидел, как, обнявшись, Чубатый и Люба прощально помахивают отъезжающим. Потом они ушли в дом. Ильич пояснил:
— Я вижу такое в третий раз. Но не знал, что приедут вместе с нами. Я бы тебя не привез. Ты знаешь, что я был против нее, но все же не считай меня идиотом. Утром они уедут.
Когда свет в соседней даче погас, Ильич спросил, может, тебя не связывать? Я кивнул головой. На всякий случай, сказал Ильич, мы тебя запрем. А лучше, если ты ляжешь с нами. Я попросил, чтоб меня заперли. Я не спал всю ночь. Ходил по комнате. Иногда представлял себе, как бы врезал Чубатому. И кулаки мои рассекали воздух. Именно в эту ночь твердо решил: уеду. Мне обязательно надо уехать и самому встряхнуться так, чтобы все эти переживания, дрязги и обиды могли показаться мелкими и ничтожными. Как хорошо будет, если меня заберут в армию. Правильно, что я не сказал Ильичу про повестку. Я и в самом деле про нее забыл. Но это даже на руку мне. Видимо, судьба. Это будет моя тайна. Хорошо, что в армию. Там немного послужу и подам заявление, чтоб меня направили в Афганистан. Конечно, если Ильич узнает, он преградит путь. И еще, мне кажется, с ним будет плохо. И заранее жаль его. Я ему верю. Это человек, преданный боксу до мозга костей. Как он знает всю историю бокса. Но что поделаешь, в армии боксеры тоже нужны. Мне кажется, я за ночь сбросил килограмма два-три.
Ильич открыл меня в шесть часов. Предложил: пойдем, пробежимся — да в речку. А к семи мы должны вернуться на дачу.
Так все и было. Я выпил чашку кофе. Есть не хотелось. Потом поднялся наверх, в свою злосчастную мансарду. Обзор из нее и впрямь великолепный. Все рядом, как на ладони. Даже голоса, если говорят не шепотом, и то слышно. Меня волновал один объект — соседняя дача. Там было все тихо, спокойно. Но в семь неожиданно открылась дверь — первым вышел Чубатый. Он был в белом костюме, с нагрудными кармашками, в голубой рубашке и бежевых полуботинках. Следом за ним появилась Люба, поникшая, бледная. Она была в кремовом платье, с длинными рукавами, стоячим воротничком. На плече, эдак небрежно, висела черная сумочка — мой подарок к восьмому марта. Глядя строго под ноги, она прошла как-то робко к машине. Чубатый открывал ворота. Он что-то сказал про свежее утро. Потом выгнал машину, закрыл ворота, и вскоре от машины остался лишь дымок. Он витал над забором, а потом быстро растаял, исчез, словно никто тут и не проезжал. А была ли Люба?
Я спустился вниз. Мы с Ильичом пошли по саду. Сели за стол, где доедали обалденно вкусную уху. Ни о чем другом мне говорить не хотелось.
— Может, зря ты не пустил меня, Виктор Ильич? Надо бы ему правой, хоть разок.
— Это не хитрое дело. Но не надо быть дураком, чтобы представить, какие будут последствия. И вообще, Боря, не горячись. Послушай меня.
