Иногда беру двустволку и начинаю подкарауливать ястребов. Бор служит для них прекрасным гнездом. Случалось не один раз "промазать", но один хищник попался-таки: он так хорошо выплыл над синим окном между вершинами сосен и комом свалился к моим ногам.
-- Ястребка порешили, -- проговорил за мной старческий голос.
-- Да.
-- Много их здесь, варнаков. И сколько они этих утят изводят -- страсть. Цыплят тоже воруют на половину...
-- Что же их не стреляете?
-- Кому их стрелять-то?... Мы-то не здешние, значит, будем, троицкие мещане, а козаки самый проваленный народ. Прямо нужно сказать...
Передо мной стоял ветхий, сгорбленный старичок; синяя пестрядинная курточка была перехвачена ремешком, разношенная войлочная шляпа лезла на лоб, а из-под нея пытливо глядели слезившиеся серые глазки. Разная охотничья снасть болталась на поясе, а дрянное тульское ружье служило вывеской грознаго леснаго сторожа. Старичок присел на пенек, понюхал табаку из берестяной тцвлинки, чихнул и, щурясь от солнца, заговорил:
-- Маета одна -- вот какая наша жисть... Бор-то, выходит, козачий, а стережем его мы, троицкие, потому козакам нельзя ничего доверить: до последняго сучка все упятят на промысла. Лесу-то в степе нету, ну, им любопытно... Сперва-то сами караулили, да плохой толк: караульные же и воровали лес. А как начальство узнало, сейчас нас поставили... Такая битва была, ну, а теперь ничего. Застрелить грозились...
Этот лесник проходил мимо нас каждый день и каждый день жаловался на козаков, как и козаки в свою очередь жаловались на лесников.
-- А дома-то вам не у чего жить, дедушка?-- спрашивала М.
-- Какое наше житье? Известно -- мещанское положение... Ни тебе земли, ни какого угодья, а пропитал добывай, как знаешь. Разе можно нас сравнять с козачишками? Им, подлецам, по 15 десятин на душу от казны идет, да еще сколько несчитанной наберется. Уйма земли, одно слово. А они што делают? С голоду помирают на угодье-то на своем. Да... Взять хоша Егорыча,-- вы у Егорыча на фатере стоите?... Ну, так этот Егорыч по весне ноне хвалился: "Я, грит, земли на шесть солковых продал!" Это по три гривны за десятину в ренду, значит, сдал демаринским. Всего-то причитается двадцать десятин... У него, значит, своех 15 десятин, да на сынишку записали ему тоже 15 -- вот он и торгует. Четверть водки выставил станичным старикам,-- ну, они сейчас ему душу лишнюю и дали. А остальныя 10 десятин про себя оставляет: под пашней десятины три, в пару три, а четыре косит. Это ужь самый богатый у них... Да на этакой земле стон бы стоял, а он своих шесть солковых считает. Так, зря землю содержат...
-- Бедно живут?
-- Страсть бедно! Во всей-то станице наберется дома три, в которых от хлеба до хлеба дотянут. А все от лености от ихней, от козачьей... Лежат по станицам, как жернова.
В Михайловку мы возвращались на закате. Кумыз располагает к простуде, поэтому нужно во-время уходить от вечерней сырости.
VI.
-- В субботу в Кочкаре базар...-- по обыкновению, нерешительно заявляет Андроныч.-- Овса коням надо купить, тоже вот насчет провизии, а в Кочкаре все есть.
-- Что же, едем.
Ранним утром в субботу мы ехали вдвоем в Кочкарь. Сначала дорога шла ровным местом. В стороне паслись стада коров и табун киргизских лошадей. Киргизка-девушка ловко гарцовала в мужском седле, сбивая в кучу разбегавшихся лошадей длинным тонким шестиком с арканом. Эта амазонка тряслась в седле по целым дням.
-- Эвон ихние коши!-- указал Андроныч на зады Михайловки, где точно присели к земле два коша.-- Это пастухи живут. Бедные-разбедные кыргызы. Наши-то чиновники не могут сами скотину пасти, так вот и нанимают кыргызов, а те вон девку морят... Помотайся-ко день-то деньской в седле, милая: это и мужику в пору. Нарродец!
