Пригревало солнышко, мирно тюкали молотками по зубилам дядя Вася с Петрухой, мирно разгребали мусор куры во главе с гордым петухом — выискивали червей. Неподалеку возился в песке ребенок — трехлетний Петрухин сын. Загорал на капоте Лешка, подстелив свитер. Ничто не сулило беды. Но, как говорится, большие несчастья происходят от малых причин.
— Хороший у тебя козел! — зевая, восхитился дядя Вася.
— А петух-то! Петух! Красавец! Какой шаг…
Тактика дяди Васи незамысловата: похвалить козла, петуха, потом Петруху с его гармонью и незаметно перевести разговор на Настю. Мол, если муж хорош, то и жена должна быть пригожей, без норова, послушная… А тогда уже брать быка за рога, то есть бутылку за горлышко.
— Петух твой — всем петухам петух! — развивал свою мысль дядя Вася. — Гвардеец!
Стрелки «часов с кукушкой» продолжали двигаться.
— Да что там гвардеец — генерал! Рокоссо-о-ов-ский!
Но слишком дрожали руки от нетерпения у дяди Баси и поспешил он — малость не рассчитал. Нет, в отношении психологического удара все было верно. Но чтоб нанести его сильнее в разомлевшую Петрухину душу, он при выкрике «Рокоссо-о-овский!» яростно взмахнул молотком и… пронес его мимо зубила. Удар пришелся на собственный палец.
Взвыл дядя Вася, подпрыгнул выше Петрухиной головы и, точно молодой бычок, выпущенный на волю, поскакал по двору, размахивая окровавленным пальцем. От неожиданности подскочил и Лешка, прыснули по сторонам куры…
— Убери этого гада с глаз моих! — носился по двору дядя Вася…
— Это мой петух — гад?! — взъярился Петруха и кинулся отвязывать козла. Козел, неожиданно ощутив желанную свободу, ошалел от радости и, не раздумывая, поддел рогами под зад собственного хозяина. Громко заплакал ребенок.
Дядя Вася подбежал к куче металлолома. Выхватил стальной палец от гусеницы:
— Убью!..
И замер: в проеме двери стояла знакомая Лешке старуха. Ее взгляд и настиг дядю Васю в критический момент. И все успокоились: Петруха с козлом, потом петух, потом Лешка. Дядя Вася присел на тракторную раму, но отходил медленно. Лицо дергалось, руки дрожали. Из рассеченного пальца сочилась густая кровь:
— А он, гад, все норовит в глаз клюнуть… Тряпочку бы какую — палец перетянуть?
Старуха прошагала к ребенку, подхватила его на руки и молча удалилась в дом.
Глядя на дядю Васю, на его сутулую спину, на выпирающие из промасленных брюк костлявые коленки, Лешка вдруг поразился несоответствию между воинственным духом дяди Васи и тщедушным его телом. Словно короткий электрический разряд, ударила Лешку жалость: а ведь у дяди Васи никогда не будет ни Лешкиной молодости, ни его надежд и ожиданий. Он прожил свое будущее но не понимает еще этого и воюет…
Лешка не мыслил себя без будущего, и потому торопился прожить каждый день как-нибудь, лишь бы он скорее прошел и приблизил его к манящему будущему. В нем Лешка не мог быть таким же старым, морщинистым, ничего не достигнувшим в жизни нескладнем, как дядя Вася. Жалость к нему была искренней.
Вскоре дядя Вася с Петрухой великодушно простили друг друга, ударили по рукам и ушли в столовую к Насте — требовалась бутылка портвейна для закрепления мировой. Лешка расположился на капоте и загляделся в прозрачное небо: а что интересного там, за призрачной пустотой? Какие миры?
И понеслась Лешкина мысль по далеким галактикам, заглядывая в самые тайные уголки вселенной, в самые «черные ее дыры». Воображение незаметно подменилось дремой.
— Пляжики, значит, разводим! — над головой громыхнул голос. — На Гавайские острова прибыл?! — Теперь громыхнула жесть — это бригадир рванул из-под Лешки капот, да с такой силой, что Лешка кувыркнулся через голову и, успев подхватить свитер, метнулся с испугу в степь.
— Я тебе такую характеристику нарисую! — догнал его тот же громыхающий голос. — Я тебе таких пару ласковых влеплю — навек запомнишь!
Лешке совсем ни к чему «пару ласковых» в характеристике. Он побаивался дирекции училища и потому хочешь не хочешь вернулся к бригадиру.
— Значит, так, — решительно перекинул тот на губах папиросу. — Для начала сволокешь в кучу во-о-он те разобранные гусеничные катки, потом всю территорию, до шайбочки, до шплинтика подчистишь. Проверю сам. И запомни, обедать не будешь до тех пор, пока не сделаешь нормы. Так и накажу Насте, чтобы без моего ведома ни сухарика, ни крошки! Каждому по труду, понял?!
— Понял, товарищ Добрик, — пролепетал Лешка. А понял он, что бригадир — поистине Врангель. Разве в силах он вообразить, какими высокими стремлениями, какой жаждой великих свершений переполнен Лешка? Разве может он, грубый человек, понять тонкую, чувствительную натуру? Ни сухарика… Ни крошки… Подумаешь, испугал!
Тяжело вздохнулось ему, будто все гусеничные катки уже перетаскал, но что делать? Характеристика — дело серьезное.
Опять появились Петруха с дядей Васей, опять мирно, с обновленной жизнедеятельностью затюкали молотками. Лешка запутался в свитере — никак не попадал в рукава, а те о чем-то таинственно перешептывались, наконец окликнули его:
— Эй, школяр, послушай сюда.
Лешка вскинул глаза на Петруху.
— Давай меняться. Ружье на козла?
